Свидетельница

Но где-то глубоко внутри меня комариком пищал голосок: «А если не помиримся? А если не пройдет? А если не заговорит?»

Жизнь казалась казусом, недоразумением, нудной обязанностью…

И еще я вдруг обнаружила, что слишком часто думаю о Жене. О его бесцеремонных губах и жестком подбородке. Как это все во мне умещалось? Страдала от измены мужа и думала о другом мужчине…

Мы с мамой лежали в спальне, где по обе стороны большой немецкой кровати красного дерева стояло по тумбочке. С моей стороны была папина тумбочка с будильником и рамочкой с фото.

– А вот Леночке нужно своего Сашу забыть, – отвлекла меня мама. – Самой все это завязать, перетерпеть.

– Ты ей об этом говорила?

– Да. Только она никого не слышит. На что-то надеется, дурочка.

– Она не дурочка, – возразила я. – Все понимает, но трудно завязать. У нее от него зависимость…

– Нужно совладать с собой.

– А что там у Гориных?

– Ника пришла в сознание, – вздохнула мама. – И теперь все время плачет.

– Плачет, – эхом повторила я.

– Она совершенно обездвижена, бедняжка. Ни один пальчик не шевелится. Позвоночник-то из осколков собрали.

Я попыталась представить Нику в тюрьме своего тела. Представлялась почему-то гипсовая мумия в бинтах. Одни глаза.

– К ней пускают? – спросила я.

– Пускают, – кивнула мама. – Кира вчера ездила.

– Нужно съездить завтра, – сказала я.

А когда все же собралась и приехала, в больнице уже толпились Горины, тетя Таня с Ксюшкой, две девушки, которых я прежде встречала у Гориных. Пока мы ожидали в коридоре, а после в порядке очереди втекали в палату и вытекали из нее, в голову вползли ассоциации с мавзолеем. Каждый входил, стоял несколько минут у кровати и уходил.

Ксюшка выбежала вся в слезах. Девушки-студентки покинули палату с такими лицами, что я окончательно струсила.

Ника лежала посреди просторной светлой палаты, накрытая до подбородка белой простыней. Когда я подошла, ресницы ее дрогнули. Она открыла глаза.

– Привет, Никуша, – сказала я и погладила ее ладонь.

Она едва скользнула взглядом по моему лицу и уставилась куда-то в стену над моей головой.

– Тебе больно? – спросила я, чувствуя, что слезы выступают на глаза.

Ника не смотрела на меня. Губы дрогнули, сложились в привычную усмешку.