Стоунхендж

уже вторую, к слову сказать, на всех языках, пошедших от русского, все еще звучит одинаково: swine — по вашему, англскому, swinne — по германсмкому, swinja — по-хеттски, swininia — по-скифски, swinya — по-ассирийски, не говоря уже о новоиспеченных языках Европы, которых уже больше чем тараканов в хате смерда!

Олег хладнокровно обгрызал остатки мяса с кости, солил обильно, снова вгрызался. Кость трещала под зубами, сок брызгал пахучий, жирный.

— Ну и что? — сказал он снова с набитым ртом.

Глава 3

Только под утро Томас попытался сомкнуть глаза, но тут дикий рев труб заставил подскочить на роскошной постели.

Не попадая в рукава — пан Кичинский не дал пажа, побаивался, что рыцарь из сарацинских земель привез нехорошие привычки, — Томас кинулся к окну.

В распахнутые ворота замка въезжали всадники. Сердце Томаса подпрыгнуло и остановилось в горле. Он закашлялся, ухватился за прутья с такой силой, что те заскрипели в каменных гнездах.

Впереди на великолепной лошади гордо восседала женщина с прямой спиной и высокой грудью.

Она ехала с непокрытой головой, что все еще не считалось непристойным в этой стране, не заметившей, что уже приняла учение Христа, она смотрела прямо перед собой, конь под ней ржал и вскидывал голову, гордился, что несет такую великолепную всадницу.

Томас, сшибая по дороге мебель, ринулся к бочке водой, торопливо умылся, пригладил волосы, так и сяк всматривался в обломок венецианского зеркала — презент пана Кичинского. Из потускневшего куска стекла с серебряной подложкой на него растерянно смотрело вытянувшееся, как у голодного коня, лицо молодого мужчины.

Глаза чуть запали, скулы торчали, выгоревшие брови то взлетали так, что прятались под светлыми прядями, то опускались настолько низко, что глаза рассерженно блестели, как булавки.

Он не помнил, как оделся, как очутился на пять этажей ниже. Дверь метнулась навстречу, он ударился о створки, вылетел на крыльцо. Сзади кто-то заорал всполошенно:

— Ирод сумасшедший! Дверь чуть не вынес! Вон на одной петле болтается!

По каменным плитам она ехала на красивом коне, вся залитая солнцем, что целовало ее волосы и подсвечивало плечи так, будто за ними прятались прозрачные, как у стрекоз, крылышки.

Томас вздохнул глубоко, задержал в груди, успокаивая тот ураган, в котором металось, как воробей, сердце, очень медленно стал спускаться по ступенькам.

Ее лицо было в тени, зато он видел, что ее глаза заблестели, как две яркие звезды. Голос ее был ликующим от счастья:

— Сэр Томас!..