Стоунхендж

Фу, стыдоба какая! У нас бабы с медведями живут, тоже поневоле, когда те их всю зиму в берлогах держат, но то ж медведи! Все одно что мужики в полной силе, да еще и волосатые... А обезьяны хуже сапожников.

Томас понуро опустил голову. Это ж сколько грехов придется замаливать, ежели бабка не врет? Да и пить из человеческого черепа — простит ли капеллан? Правда, вино хорошее...

Чаша в его руке была холодная и тяжелая. Серебро поблескивало загадочно, красная поверхность казалась темной, как смола.

— Хоть хороший человек был? — буркнул он несчастливо.

— Яростный воин, — поклялась ведьма. — Сильный и неустрашимый. Голос его был подобен рыку льва, грудь широка, как дверь, а руки с мечом не знали устали. Он многих уложил под дерновое одеяльце, прежде чем его опустили на одно колено. Но и раненый он продолжал сражаться. Когда ему отсекли ногу, он стал обрубком на пень и дрался так, что еще троих поверг бездыханными!

Томас благоговейно отхлебнул вина. Иссохшееся тело жадно приняло влагу, он ощутил, как частицы мощи неизвестного воина, вымываемые крепким вином из толстой кости, переливаются в тело, руки, ноги и сердце христианского воина Томаса Мальтона из Гисленда.

Конь призывно заржал, и Томас стал нехотя приподниматься. Олег сказал, не поворачиваясь:

— Европа все еще покрыта дремучими лесами. На конях проехать трудно... Зато местные... гм... жители обещают помогать.

— А разве тут кто живет?

— И неплохое вино пьют.

— Ну, ежели та ведьма, — проворчал Томас.

Он поднялся, страдальчески перекривился.

В голове раздавался колокольный звон, хотя как сэр Томас не оглядывался, колокольни не зрел, но духом не устрашился, так как миражей насмотрелся еще в песках Великой Сарацинии.

— Ты вроде против?

— Нет-нет, — возразил Томас поспешно. — Вино было просто отменное. Хоть и краденное.

— Ну, даже твоя вера не мешает грабить.

— Грабить и красть — не одно и то же. Грабить — благородно, а красть... красть нехорошо.

— Даже у язычников?

Томас задумался над трудным богословским вопросом.

Потом вспомнил, как выворачивался их священник, когда ему задавали неразрешимые вопросы вроде: «Сможет ли Бог создать такой камень, который не сможет поднять?» или «Был ли у Адама пупок?», — сказал с нажимом:

— Бабка сама язычница!

— Есть веры еще древнее, чем ее. Они для нее — язычники.

Томас подумал, решился:

— Язычников — можно. И нехристей. И еретиков.

Обереги в пальцах Олега постукивали, скользили, как обкатанные водой камешки.