Стоунхендж

Он откинулся на спинку трона, с холодным сочувствием кивнул женщине. — Бедняга, тебе пришлось вынести так много!

— Я могла бы это сделать раньше, — ответила она тем же холодным ровным голосом, которого Томас от нее не слышал раньше, — но они держатся скрытно, а мне нужно было узнать у них все.

— Прекрасно, — повторил человек, у которого было много имен. — Итак, чем эти двое так опасны?

Томас повернулся к калике. Тот хмуро смотрел в пол. Он не был похож на человека, у которого зреет план, как вырваться из рук врага.

— Опасны напоминанием об истоках, — сказала она. — Если бы Иисус узрел то, во что мы превратили его учение, согласился бы он?

Ночной Сокол быстро взглянул на связанных пленников. В близко посаженных глазах блеснула тревога, голос стал предостерегающим:

— Думаю, что только возрадовался бы! Мы лишь продолжили и углубили...

Яра успокаивающе подняла ладонь.

— Они уже покойники. С ними можно не считаться... Главное в том, что первохристианство совсем другое, чем то, что несем мы. А эта чаша содержит кровь самого Христа! Всякий, кто берет ее в руки, проникается теми идеями, которыми жил сам учитель.

Сокол Ночи кивнул. Лицо было угрюмое.

— Вопрос щекотливый... Это о благородной войне за Гроб Господень надо кричать на всех перекрестках, но не о том, что мы от имени Христа воюем и с ним же! Об этом должны знать лишь самые-самые посвященные!.. Страшно подумать, если об этом узнает простой народ.

— Только простой?

Он небрежно отмахнулся.

— Они все простые, будь то короли или простолюдины.

Томас лежал, сцепив зубы. Было горько, потому что в последние дни уже начал смотреть на эту простолюдинку как на равную человеку благородного происхождения. Но подлая порода рано или поздно скажется, как учил его отец.

Он поймал пристальный взгляд калики. Похоже, тот спешно вспоминал, что они сказали женщине или о чем говорили при ней. Томас попытался вспомнить сам, но мысленно махнул рукой. Было так горько, что сердце заболело.

Ночной Сокол что-то вспомнил, засмеялся:

— Ты сделала больше, чем ожидали. Он дал такой прочнейший обет защищать и оберегать тебя, что ни король, ни папа римский, ни сам Бог не заставили бы его нарушить! Даже сам не мог бы! Каково? Такого я еще не встречал.

Ее лиловые глаза скользнули по лицу рыцаря, тут же ушли. Ему на мог почудилось смятение, даже сочувствие.

— Это было очень умно, — продолжал он с похвалой.