Стоунхендж

В сарацинских городах увечья бывали не только от ран, но и от падений, камней, сброшенных с башен и стен бревен. Он умел различать вывихи, переломы, умел составлять сломанные кости не только в голени, что проще всего, но даже в коленной чашечке.

Ее стопа начала набухать, наливалась темной кровью, синела. Яра смотрела на него сердитыми глазами. Томас улыбнулся волчьей усмешкой.

— Больно?.. Ничего, будет еще больнее.

— Еще бы, — ответила она затравленно. — Давай, глумись! Твое время.

— Да, — согласился он, — это мое время.

Она вскрикнула, потом закусила губу, терпела. Он ощупывал, тянул, вправлял, вслушивался, снова щупал и мял сильными пальцами. Резкая боль сменилась ноющей, но и та медленно растворялась в его ладони. Яра чувствовала снова ту странную теплоту, что начиналась от его пальцев и медленно, как морской прилив растекалась по всему ее телу. Она словно бы погружалась в ласковую теплую воду, плавала совершенно невесомая.

Когда она услышала голос Томаса, вздрогнула, словно выдернул ее из другого мира.

— Попробуй опереться на ногу!

Она встала, придерживаясь за его плечо. Переход из сладкого расслабления к острой боли был так отвратителен, что вскрикнула и ухватилась за его плечо.

— Не можешь, — сказал он с сожалением. — Ну еще бы...

Он нагнулся, подхватил ее на руки. Она не успела вскрикнуть, как он понес ее к пещере. Сперва замерла: никто не носил на руках, разве что в детстве, когда была совсем маленькой, помнила, как удобно было в могучих руках отца, она тогда прижималась к его широкой груди.

С трудом удержалась, чтобы не обхватить его руками за шею, как обнимала отца. Да и легче так — она ж знала, что не пушинка.

Сильный голос прогудел у нее над ухом:

— Это что! У нас один был в отряде, своего коня перенес через канаву. Тоже ногу подвернул. Не он, жеребец...

Ее симпатия сразу выветрилась. Даже отстранилась от наглого рыцаря, сказала сухо:

— Опусти на землю!

— И что сделаешь, поползешь?.

Она попыталась вырваться, но он держал крепко. Его ноги шагали ровно, и хотя сравнивал ее с конем, но еще не запыхался, руки не дрожали. Она застыла, теперь чувствуя свой вес, остро жалея, что не родилась маленькой и хрупкой, таких глупые мужчины просто обожают."

"— Кто еще ползает, — продолжал рассуждать он, — еще жабы, когда напуганы... Интересно, обычно скачут, но если напугать, то, напротив, идут медленно, почти ползут...