Стигмалион

Да, почему панику поднимает его сестра, раны перевязывает соседка, а Айви в это время – где она?

– Потому что я не хочу, чтобы она была здесь.

– Ты должен научить ее осторожности. Она не должна прикасаться к твоей коже. Она должна увидеть, чем это чревато…

– Ты не понимаешь.

– Так объясни мне!

– Ожоги, шрамы и боль – я хочу, чтобы это были последние вещи, о которых она будет думать, когда будет оставаться у меня на ночь.

– О да! Ты готов калечиться каждый раз, лишь бы у девочки был потрясный секс.

– Мне не приходится калечиться каждый раз, но в остальном верно.

– Вильям… Оно в самом деле стоит того?

Я заглянула в его глаза – они светились. О, что за непередаваемые мысли отражались в них: мятежность, дерзость, бунт…

– А ты как думаешь? – спросил он, откидывая на подушку голову. Нотки иронии в его голосе и насмешливая улыбка сорвали мои предохранители. Как он смеет иронизировать, когда я всего лишь пытаюсь образумить его!

– Я думаю, что если бы у нее был разум – она бы понимала, чем это чревато! И если бы она обладала чувством ответственности, то сейчас была бы здесь! И если бы у нее были к тебе хоть какие-то глубокие чувства – она бы ни за что не стала вредить тебе! Итог – она глупая, безответственная и не любит тебя!

– Ты безумно прекрасна в своем гневе, Долорес Макбрайд, – хмыкнул он.

– Ч-что?! При чем тут я?! – Мое лицо снова залил румянец. – То, что ты позволяешь ей делать с собой, – это… это дико! И это все, что я пытаюсь донести до тебя, придурок!

– Мне надоело говорить обо мне.

«Я больше не делаю диких вещей, Вильям. Стигмалион посадил меня на цепь».

– Ты же дикарка, Долорес. Неудержимая, неукротимая дикарка, которой просто необходимы периодические дозы дикости.

«Например, спускать бешеных собак на людей», – наверняка чуть не закончил он.

– Я переросла… все это и научилась быть вести себя разумно.

Вильям расхохотался, морщась от боли.

– В восемнадцать «все это» только начинается. И когда ты встретишь подходящего человека, Долорес, вот тогда ты расскажешь мне, как много в твоей голове остается разума, когда он прикасается к тебе."

"Я забрала у Вильяма стакан, вышла из комнаты и вернулась на кухню. У окна висело большое зеркало, я заглянула в него, и меня начала колотить мелкая дрожь. Губы остались прежними.