Сожги меня дотла

Чулки? Чулки! Охренеть просто!

И как-то все размытым вдруг стало. Потянулся, прижал, вдохнул нежный запах чего-то сладкого, легкого.

И не до смеха совсем. Не до разговоров. И только фразы:

– Я тяжелая!

– Глупости!

– У меня давно никого…

– Понял…

И жадные касания, стоны, скрип старенькой кровати, на которой Платон с трудом уместился. Но никто не жаловался. Разве это так важно, когда после стольких лет два сердца нашли друг друга?

А после, когда Люся, смущенно улыбаясь, сидела в кольце мужских рук, закутанная в простыню, Платон собственноручно кормил и поил свою женщину.

А Платон старался подальше двигать от себя мысли о том, что именно он не разглядел тогда, много лет назад, он виноват. Ведь могли бы уже столько времени быть вместе. И дети у них могли бы общие родиться. Машка вполне могла бы быть от Люси, а не от той, другой, не любимой и давно забытой.

И Клим был бы его, Платона, сыном.

И будто вселенная услышала его мысли о пацане, дверь неожиданно распахнулась, заставив Люсю вздрогнуть.

– Ма? А ты чего, дома? Вроде же уезжать собралась.

Люся готова была провалиться сквозь землю. Куда бежать? Спальня ее – через коридор. Сын все равно увидит. И почему она не подумала одеться? Ведь Платон брюки надел, рубашку набросил на плечи, просто не застегнул. А она – дура мечтательная, совсем мозг высох!

Однако Дусмадис держал ее крепко, прижимая к себе руками.

– Здравствуй, Клим, – поднялся Платон на ноги, а Люсю усадил на свой стул. Протянул руку парню. – Мы с твоей мамой поженимся скоро. Можешь звать меня Платоном.

– А может, сразу «папой»? – скривился мальчишка, но руку пожал.

Люся смотрела на то, как ее сын изучает ее мужчину. Не пасует перед Платоном. А ведь Дусмадис был и выше, и сильнее, и старше. Платон вообще был крупным мужчиной, а Клим – еще мальчишка совсем, пусть и тоже обогнал всех сверстников в росте и шириной плеч.

– Это как получится, – усмехнулся Платон. – Ставь тарелку, ужинать будем.

Клим вскинул брови. А Люся так и ждала от сына какого-нибудь фокуса, язвительного замечания, или скандала. Ведь не приводила она раньше никого в дом, да и некого было приводить. Сын привык, что мама – на сто процентов принадлежит ему одному.

А здесь…

– Вы уж учтите, что ем я много.