Соседка авторитета

С минуту его не было слышно, и это отсутствие подпалило во мне надежду. Зачем еще хахалю уходить в дом из прихожей, как не для консультаций или затирки следов? Если Машка в доме, она наверняка предупредила: не открывать никому. Но утечка газа – это касается не Машки, а пяти-семи миллионов евро.

Услышав возвращение хахаля на рубеж переговоров, Антон пошарил рукой у косяка двери. Думаю, в надежде найти хоть что-то, чем можно если не угрожать, то хотя бы испугать на первый раз. Он вытянул что-то на свет. Это был очень выгодный для ведения ближнего боя предмет: жестяной, похожий на кривую лапу грифа, трезубец.

И Антон обязательно швырнул бы его на землю, если бы хахаль не поспешил отворить дверь.

Два зубца зашли ему в ноздри до самого упора, и сотрудник префектуры, широко распахнув ресницы, открыл рот.

– Мама дорогая… – в ужасе прошептал он, стараясь хоть немного ослабить давление граблей, вошедших в ноздри.

– Где Машка, мерзавец? – И Антон надавил на грабли.

Хахаль с ужасом в зрачках показал себе за спину.

– Сколько? – точно зная, что его понимают, так же тихо спросил авторитет.

Ноздри управленца были расширены, рот распахнут до предела, говорить он не мог, поэтому он просто показал один палец.

– Ты, еще один и женщина?

Глаза Ферапонтова стали кошмарными, он стремительно поболтал пальцем, как поболтал бы головой, если бы имел такую возможность, и снова показал одинокий указательный палец.

– Машка там одна? – уточнил авторитет.

Хахаль показал ему большой палец.

– А меня в компанию возьмешь? – саркастически выдавил Антон.

И снова увидел решительно выброшенный в его сторону большой палец.

– Ну, пойдем, мой немой друг, – зацепив хахаля за ноздри крючками, Антон открыл дверь и повел его за собой, как быка.

– Где она? – спросил и увидел, как хахаль показывает на лестницу, ведущую на второй этаж.

Шли они быстро. Я едва поспевала и думала, как нелегко с граблями в ноздрях почти бежать сотруднику префектуры. Я бы не смогла. Мы жаждали увидеть Машку, у хахаля был свой резон торопиться. Он шел с гордо поднятой головой, кадык его дергался, как при эпилепсии, он не мог ни говорить, ни даже кричать.