После измены

Катька минуту постояла, изучая то, что на портрете называлось красивым словом «каре», а потом закрыла трельяжные створки так, что возник темный полированный прямоугольник с глубокой трещиной посередине, сквозь которую поблескивала зеркальная поверхность.

«Вот горе так горе», – призналась себе девочка и от досады заревела. Теперь и юбка не нужна. Кто такого урода полюбит? Ответ напрашивался сам собой. Конечно, никто. А уж тем более он…

К приходу матери Катька успокоилась, точнее – иссушила весь запас влаги в своем небольшом организме.

Антонина Ивановна явилась хмурая, в красных пятнах и вся какая-то растрепанная. О результатах своего похода рассказывать не торопилась. Видимо, не было их, результатов.

Обнаружив зареванную дочь, Самохвалова уселась на тахту рядом и бесстрастно сказала:

– Ну и что теперь? Обкорналась?

Катька зашмыгала.

– Я ж тебе предлагала! Я б сама, зато аккуратно, по плечи. А теперь вот что? Красавицей стала? Нет уж, Катерина, никакая стрижка тебя не спасет. Не встретишь хорошего человека, хоть трусы на голову надевай, все без толку.

Катька уткнулась в колени, спрятав лицо от матери. Антонина Ивановна этот нюанс в поведении дочери решила не учитывать и потребовала:

– Посмотри на меня!

Девочка нехотя подняла голову.

– Ты зачем это сделала?

Катька, не отрываясь, молча смотрела на мать.

– Из-за него?

Девочка прищурилась.

– Да не приедет он! – застонала Антонина. – Не приедет. Не жди!

– Ка-а-к? – выдавила из себя Катька.

– А вот так! Не будет он в Связь поступать.

Чем сильнее бушевала Антонина, тем больше обмякала ее дочь, периодически всхлипывая и вытирая нос ладонью, пока не привалилась к материнскому плечу и не затихла. Женщина, почувствовав непривычную тяжесть, скосила глаза и обняла девочку, бережно поглаживая ее по руке.

– Не плачь, дурочка. Волосы отрастут. Ты вырастешь. Школу закончишь. В институт пойдешь. И я рядом.