После измены

Эту закономерность девочка усвоила очень хорошо. С другой стороны, если верить маме, от детей одни неприятности. Тогда лучше и не надо детей. Лучше кошку завести или собаку… Тоже не вариант. Катька окончательно зашла в тупик.

– Так ты мне не сказала…

– Чего? – очнулась младшая Самохвалова.

– Ничего. Воды дай попить…

Женька выглянула в окно: мальчишки поджигали тополиный пух, прибитый к земле невесомой своей тяжестью. Пух вспыхивал – земля оголялась, и на это место откуда ни возьмись опускался новый слой шелкового тополиного цвета.

Увидели взрослые, погрозили пальцем, пообещали донести родителям – ребята исчезли. Двор опустел.

Батырева устала от чужой скорби и запросилась домой.

– Не уходи! – остановила ее подруга.

– Знаешь, Кать, мне пора, – мягко отказала та и проследовала в прихожую.

– Приходи еще, – пригласила Катька.

– При-и-иду, – с легкостью пообещала Женька, чмокнула Самохвалову в щеку и испарилась.

Так Катя и не успела рассказать ни о чем, что тревожило ее растущее не по дням, а по часам сердце.

С каждой минутой оно становилось все больше и больше, поэтому становилось страшно: вдруг не выдержит и лопнет? Разлетится на мелкие кусочки? На облака, что толкали самолет в самое пузо, а Петр Алексеевич называл это «зоной турбулентности». На разноцветную гальку, в которой зеленели отшлифованные морем бутылочные осколки. На морские брызги, от которых на ногах оставались блестящие глянцевые пятна. На написанные и не написанные этому дураку Андрееву письма. На три вечера с Алеевым у кочегарки. На много-много чего, не имеющего срока давности, а значит, подлежащего вечному хранению.

Еще хотелось рассказать о мучительных снах, растянувшихся во времени, как потрескавшаяся резина. Одно и то же. Одно и то же. В зеленой воде – черепаховая лысина и пятнистые плечи. Солодовников. На дно смотрит и голову поднимать не хочет. «Петя, Петя!» – зовет его мама, а он не откликается. «Утопленник!» – кричат люди и бегут к морю. Бегут и толкают ее, Катьку, поэтому ничего не видно за ними.

И снова мама зовет его: «Петя! Петя!» А слышится: «Сеня! Сеня!» И вот уже непонятно, кто плавает вниз лицом и никак не хочет вставать на ноги.

А потом вместо человека – белый пузырь в черепаховых крапинах. Значит, Солодовников. Прибоем пузырь сначала выбрасывает на гальку, а потом затягивает обратно в море. «Так помогите же!» – кричит мама и давит этот пузырь вниз, в воду, чтоб утонул и исчез. А он не тонет и не исчезает.

Перевернули. И не Солодовников это, а мама.