После измены

Думала, не надо. К нам нельзя, замуж нельзя. Гнала. Не пускала. И что теперь? Пустила бы, да некого…

– Не надо, ма-а-м, – испуганно попросила Катька, боясь, что мать начнет плакать.

– Ладно ты, дочь, позвони своей Женьке. Пусть придет. Жалко, что ли? Мало ли что случится? Позовешь – да поздно будет.

Пришла Батырева. Веселая. Загоревшая. Высокая, как каланча. С порога набросилась на подругу, чуть не задушила в объятиях. Катька неловко высвободилась и поднесла палец к губам:

– Тихо!

– Спит, что ли, кто? – осеклась Женька.

– Никто не спит, – поприветствовала ее Антонина. – Проходи давай.

– Здрасте, теть Тонь.

Самохвалова не ответила, только головой качнула, вроде как здравствуй. Женя вопросительно посмотрела на подругу. Катька закрыла глаза и скривилась. Батырева растерялась и уселась рядом с Антониной Ивановной.

– Как отдохнули, теть Тонь?

– Никак, Жень.

– Не понравилось, что ли? – полюбопытствовала Батырева.

– Нормально все, – вклинилась Катька.

– Хватит врать-то! – прикрикнула на нее мать и повернулась к Женьке: – Петю ведь я похоронила… Там, в Ялте, и оставила.

– У моря? – растерялась Батырева. – Жалко-то как!

– И мне, Женечка, жалко. Как же жалко мне, господи! – заплакала Антонина Ивановна. – До того жалко, что моченьки моей нет. Словно душу мне, Женечка, вынули, а обратно вложить забыли. Вот стучу себя в грудь, – показала Самохвалова, – а там пусто. А ты говоришь «жалко». Легла бы там рядом и лежала. А у меня ведь Катька. Понимаешь? И жить надо.

Батырева переводила взгляд с Антонины на Катьку, с Катьки на Антонину, даже на потолок посмотрела, чтобы слезы в глазах удержать, но не смогла – и горько заплакала.

– Не плачь, – обняла ее Антонина Ивановна и задрожала, словно в ознобе.

– Теть Тонь, – всхлипывала Женька. – Это вы не плачьте!

– Не буду…

– Да что ж вы плачете-то? – притянула ее к себе Батырева и поцеловала. – Не плачьте. Не плачьте, – приговаривала Женька и гладила Самохвалову по спине.

– Оставь ее, Жень, пусть поплачет, – тихо попросила ее Катька. Расцепила длинные батыревские руки и увела мать в комнату. Самохвалова легла на кровать и замерла.

– Иди, Кать. Чаю попейте. Иди. Устала я.

Катерина накрыла мать белым льняным покрывалом и вышла из комнаты.

– Зачем ты ее белым накрыла? – прошипела Женька, выглядывая из кухни.

– А что такого?

– Да ну тебя. Лежит теперь, как покойник. В этом… как его… саване…

– Ничего не покойник.