Сломанная тень

 – А что ж города не знаете?

Угаров покраснел и опустил глаза. Как бы выкрутиться?

– А я из Москвы прислан, в помощь! Так запомнил номер?

– Не, ваше бродие. Я и циферок-то не знаю. Мое дело «тпру» кричать да кнутом хлестать.

Угаров достал из кармана листок бумаги, послюнил карандаш и спросил строгим голосом:

– Фамилия, имя, где живешь?

– Иванов, а звать Клим. Живу в Каретной части на Каретной улице, в собственном доме. А зачем записываете? – заволновался извозчик.

– Как зачем? Я же тебе толкую: дело государственной важности.

– Тайного советника его величества? – Клим стянул потерявшую цвет шапку и перекрестился на окна князя.

– А раз ты такой забывчивый, придется прийти тебе завтра на Большую Морскую. Учиним допрос, как полагается, живо все вспомнишь!

– Не вспомню, ваше высокоблагородие, – извозчик сложил молитвенно руки и заискивающе посмотрел на Угарова. Чересчур, конечно, молод он для полицейского, бороду только начал брить, а вдруг не врет? Глаза-то умные, цепкие.

– Вспомнишь, вспомнишь, – Денис многозначительно постучал тростью о ладонь. – В пыточной все вспомнишь!

– Клянусь! Зачем мне номер? Я тут третий десяток пылю, – заныл Клим, – всех-всех и так знаю. И погонял[39], и биржевых[40], и даже зимников[41].

– А наш приятель из каких?

– Из лихачей. Парамоном звать, а кличка Тыща[42].

– В карты играть любит? – догадался Угаров.

– Каждый божий день!

– Где живет?

– А где фатера[43] его, не знаю! – развел руками Клим.

– Где ж мне его искать? – расстроился Денис.

– На Разъезжей в кабаках, где ж еще? Коли при деньгах, значит, где-нибудь играет. А он знамо при деньгах, задаром советников в грязь не кидают!

– Ну что ж, тогда поехали на Разъезжую, пройдемся по кабакам. Если покажешь Тыщу, так и быть, отменю завтрашний допрос."

"– Смилуйтесь, ваше высокоблагородие! – бухнулся на колени Клим. – Если лихачи дознаются, что я на их товарища полицию навел, – несдобровать мне! Да вы и сами его узнаете.

Кабинет, где князь велел себе постелить, тускло освещался одинокой свечой в бронзовом подсвечнике (верхний свет резал Дашкину глаза), поэтому Петруху, неслышно отворившего дверь, Арсений Кириллович разглядел не сразу. Сначала учуял запах:

– Опять наклюкался?

– Так ведь мороз, – простучал зубами камердинер.