Сломанная тень

Позже, на углу Большой Садовой и Грязной, этот постоялец был найден застреленным. Извозчик Кузьма Мартынов, который молодого человека с пистолетом туда привез, утверждает, что видел, как тот гонялся за будущим покойником по крышам, а когда подоспевший помощник полицейского пристава Кокурин попытался их обоих задержать, застрелил беглеца. Кумекаешь? Ты застрелил Тихона! Означенный Кокурин, стремясь не допустить падения раненого, схватил его, в результате чего они свалились вместе.

– Зачем вы читаете мне этот бред?

– Это мой доклад, основанный на свидетельских показаниях.

– Задерживайте! Я очень рад! Все губернатору расскажу! И кто Тихона отыскал, и кто его застрелил! И, главное, почему!

– Я слушаю! Следствие поручено мне!

Денис осекся, секунду помолчал, а затем в запале пообещал:

– Значит, на суде расскажу!

– Если доживешь! В тюрьме-то вряд ли… Но ежели желаешь – поехали, арестантская подвода во дворе.

– А ежели не желаю? – спросил, помолчав и обдумав невеселое свое положение, потухший Угаров.

– Тогда у меня другие показания найдутся! Про то, как геройский молодец Кокурин преследовал мерзавца Тихона, он же Баляйкин. Тот на него с кастетом, Кокурин из пистолета выстрелил, ты пытался их спасти, в результате чего вы все свалились с крыши. А меня там вообще не было! Понял?

Яхонтов рисковал. Отчаянно рисковал.

– Понял! – процедил Денис.

– Люблю понятливых! Клянись!

– Клянусь! – Денис скрестил за спиной два пальца, средний с указательным. Этому его научил тучинский лесничий, который десять лет на каторге провел: если не хочешь клятву или обещание держать, скрести за спиной пальцы.

Но хитрость не помогла.

– Расписывайся! – Яхонтов достал подготовленную бумагу, походную чернильницу и гусиное перо.

Угаров разозлился и неожиданно для себя выпалил:

– Пятьдесят тысяч верни!

К такому повороту Яхонтов был готов. Ухмыляясь, вытащил из кармана шинели пачки денег.

– Расписывайся, мне некогда.

Петр Кузьмич торопился к Шнейдеру, уточнить, отправил ли тот доносы на Тоннера. Один за подписью Макара, второй – Ирины Лукиничны. Достопочтенная старая дева жаловалась, что Илья Андреевич домогался ее сестры.