Сладкая для Палача

— Я выпил восемнадцать кружек кофе! Мимо меня прошло четыреста восемьдесят девять человек и проехало сто три машины такси, а ты не покидала стен больницы! Что ты здесь делаешь, Лилу?!

Он окинул меня взглядом теперь полностью и словно сбился с мысли.

Было ощущение, что Марс напрочь забыл, что хотел сказать, и теперь пребывал в каком-то странном ступоре.

Моргал медленно.Дышал хрипло и нервно.

И в лицо больше не смотрел. Зато рассматривал тело так, словно впервые меня увидел.

— …Это что? — выдохнул мужчина хрипло в конце концов, а я широко улыбнулась, снова продумав, что костюмчик этот ой не из проката, и радостно улыбнулась ему:

— Костюм Санты.

— Санты?

— Младшего Санты. Тот, который помогает большому Санте.

Я окинула застывшего в явной растерянности Марса многозначительным взглядом и тут же схватила его за большую горячую руку, потащив за собой.

Всё-таки вовремя он ввалился.

— Лилу, что происходит?

Теперь он хмурился и выглядел еще куда более растерянным, а я с чувством огромного облегчения буквально затолкала его в свою комнату и плотно закрыла двери на защелку, которую сама установила когда-то за неимением денег на нормальный замок.

— Лилу!

— Я всё расскажу тебе потом, клянусь! А сейчас раздевайся!

У бедняги Марса вытянулось лицо от удивления, и брови снова взлетели вверх, пока я, хихикнув, нырнула руками под его кофту, ощущая, как тут же по телу разлилось горячими волнами нетерпение касаться его.

Прижаться. Обнять.

Почувствовать, как он обхватит меня своими ручищами в ответ жарко и жадно, как умел это делать он один.

Какой же он был огромный!

Я словно успела забыть об этом, оставшись одна на пару дней без него, а теперь касалась руками его мощного торса и выпуклой твердой груди и понимала, что мне становится жарко.

От возбуждения.

Марс вынырнул из своей кофты, когда я потянула за край, чтобы скорее снять ее, но не дал мне даже шанса насладиться глазами его прекрасным мускулистым телом, как я оказалась зажатой у стены с поднятыми над головой руками, которые он легко удерживал одной ладонью.

— Что ты творишь, девочка?

Я уже слышала такой его голос: чувственный, хриплый, чуть подрагивающий от эмоций.

Услышав его снова, я поняла, что на теле выступила гусиная кожа, а сердце предательски заколотилось.

— Думала обо мне эти дни, конфетка?

— Еще бы не думать, когда ты мне писал каждые два часа.