Сказание о Старом Урале

– Как ноченьку скоротал, дедушка?

Старик отнял свирель от губ, улыбнулся с прищуром.

– Поспал в охотку.

– Здорово, дед-суседко!

– Здорово, Васенька Оленин. Давненько не виделись с тобой!

Ермак обнял Спирю.

– Слава те, господи! Наконец-то признал. Обидно было.

– Да разве можно мне перед своими вид подать, что в родные места попал? Сам пойми!

– Как не понять! Ладный ты стал мужик!

Атаман присел рядом.

– Нешто я мог забыть тебя, дедушка? Еще когда к городку подплывали, так со струга тебя среди всего народа распознал.

– По-новому, Васенька. Ране жили, как бог на душу положит, а теперь, как Строганов велит.

– Не тягостно?

– Как для кого. Одним мягко, другим жестко. Хорошо, что хозяин хоть в зубы не тычет. Но волю свою все равно кого хочешь уважать заставит.

– Есть люди, кои меня помнят?

– Маловато таких. Может, кое-кто из стариков да старух еще не забыл.

– Сам Строганов знает, что я беглец с Чусовой?

– Со мной про это речи не было.

– Правду скажи!

– Вон как? Правду тебе? Изволь. Ему про тебя все ведомо. Где был и кем. Но чусовского житья тебе стыдиться нечего. Правильно жил. Кормчим ходил. Долгонько по чужим местам мыкался, а, глянь, опять к родным берегам воротился. Река наша хоша и сердитая, но от себя отпускать не любит.

– Про ватажников моих что скажешь?

– То и скажу: по ложке и каша. Есть мужики – оторви да брось, но и те в ратном деле пригодны. Только узда на них надобна железная.

– Не заскучали бы от мирного житья.

– Задурят – остудишь. Небось не впервой тебе ретивых взнуздывать. А не ты, так и мы сами с усами! Впрочем, долго без дела сидеть хозяин мужикам твоим не даст. Станет вас в темные углы вотчин посылать, там строгановские порядки наводить... Почему это, Васенька, не спалось тебе прошлую ночку? В избе жарко было либо от чего другого?

– Заметил, стало быть, как бродил?

– Не слепой.

– Настенька вспомнилась.

– Старостина дочка?"

"– Она.

– Здеся она.

– Может, знаешь, почему прячется? Все же суженой была, хоть и давнее это дело теперь.

– В земле Настенька спит.

Ермак низко склонил голову, долго молчал, вспоминая далекую молодость.

Спиря заговорил мягче:

– Знать, сердце-то в тебе не окаменело, Василий, коли затронула его моя весть? Через годок после твоего убега и померла.