Синекура

Мой голос должен был звучать ровно. Прозвучал с затертой паникой.

— Я не хочу здесь оставаться. Я… — Запнулась, смазав предложение на начале, из-за взбрыка вроде бы контролируемого страха, — я прошу. Начну работать сразу, как только… только не здесь, я не смогу здесь.

— Ты слишком слаба. Необходимо находиться под контролем врачей.

Ровно. Констатирующе. Рационально. Равнодушно. С безразличием на то, что принятое им решение погрузит меня в ад. В очередной.

— Я… — не сдержалась. Слезы по щекам, но голос почти ровен, почти не выдающий страха остаться в пределах больничных запахов.

Хлорки, лекарств. Вони горя. Бед. Боли. Отчаяния. — Пожалуйста…

— Иначе? — слегка приподнял бровь, все так же глядя в пол.

— Уйду.

— Далеко ли на сломанных ногах? — повернул ко мне лицо. Губы на мгновение твурдо сжались, выдавая, что он раздражен. Полумрак, почуяв настроение хозяина, как будто ударил хлыстом. Болезненно, предупреждающе — он не приемлет такой тон, такой разговор. Но мне было сейчас похер.

— В окно, блядь! — Зло, яростно, однозначно.

 — Не останусь. Не останусь здесь на ночь. Лучше убей. Сразу. Я не останусь. Понял?

Осеклась, потому что даже в полумраке я увидела, как в его глазах вспыхнула тьма. Это парадокс. Но по другому это не опишешь. И без того темные глаза насыщались всполохами черного огня, обжигающего, ошпаривающего до варенного мяса всякого, кто на него смотрел."

"Он медленно тронулся ко мне. И полумрак тронулся вместе с ним. Окутывая его, делая не просто пугающим, делая кошмарным. Воплощением из детских страхов темноты, ощущения этой темноты и то, что она таит в себе.

Его. Неторопливо приближающегося и таранящего своим веянием. Присел на край постели, совсем рядом с моим бедром и у меня мурашки побежали по телу. Я очень отчетливо чувствовала силу и мощь того, что отражением мертвого хаоса клубилось в нем и языками темного пламени отражалось в глазах.

— Ты осознаешь, что ты говоришь? — Шепотом. Бархатом. Почти нежностью. Только за ней леденящий своим спокойствием и контролем мрак и сила разрушения, пускающие мороз по коже.

Он слегка повел головой. Совершенно не по человечески. Только подчуркивающее что за роскошью голоса безупречно мертвое безразличие ко всему. Ко всему, что я испытываю. — Кому ты это говоришь?

Пульс ускорился, дыхание задержалось — тело реагировало, оно знало, что и кому я говорила, и оно было в ужасе от этого. Но разум пугало совершенно другое — я здесь останусь, меня обколят, чтобы спала, а спать здесь я не хочу.