Синекура

Когда добралась до дома и вошла в мамину комнату, врезалась коленями в паркет и взвыла, сжимая ледяными руками голову, только теперь позволяя телу ощутить то, что случилось внутри него.

* * *День клонился к закату, я сидела на крыльце родного дома и разглядывала плитку во дворе, думая чем бы заняться, чтобы срубить бабла по быстрому и заменить плитку, а то фигня какая-то, много где потрескалась, хотя за домом следили вроде бы исправно.

Зевнула и прислонилась плечом к столбу кованых перил. Мама наотрез отказалась продавать дом в котором она родилась, хотя, по сути, от этого дома уже ничего не осталось.

Я потихоньку его полностью изменила, пользуясь тем, что любовь к новому и современному у меня от мамы. Да и чувство вкуса тоже. Ну и Рига сама по себе ничего город, правда, переговоры мы с ней вели долго и все-таки я ее осторожно, но подвела к этому. Клятвенно заверив, что дом не продам и за ним будут смотреть. Хуево как-то смотрят. Надо бы пизды им отвесить завтра.

Родное село было почти вымершее и такой себе среднячок провинции, в котором гости не так уж и часты.

Потому шум мотора привлек мое внимание. Встала на железные витки перил крыльца и посмотрела в начало улицы. Довольно гыкнула. Ты гля, как в лучших традициях российских мелодрам. Катит Лексус, черный и тонированный, как душа моя прямо.

Огляделась. Тут меня точно не прибьют, свидетели вон из каждого дома в окна с отвисшими челюстями смотрят с видом ай да Вика, ай да молодца! То за ней мчатся на белых Мерседесах, то на черных Лексусах.

Вот как шалавиться уметь надо!

Так, если все равно помирать, то под аккомпанемент своего смеха.

Пока чернокрылый там буераки перепрыгивал я успела заскочить в дом цапнуть платок и повязать на бабушкин манер, схватить подсолнух и, прыгнув в калоши, выскочила на крыльцо. Он только парковался.

Один приехал. Значит, прощения просить. Сука наивная.

Открыл дверь. Я, расправив сарафанчик (оригинал от Лагерфельда, между прочим, но дивно хорошечно вписался в сочетание с калошами и косынкой. Вот тебе и брендовая одежда) сидела на ступеньках и лузгала семечки из подсолнуха, скрестив ноги и играя колошей.

— Чего надоть, москаль? — сплюнув шелуху, вопросила я у Адриана, остановившегося перед крыльцом.

Зевнувшего и снявшего очки. Лицо усталое, осунувшееся, взгляд такой же. Поднялся по лестнице и сел рядом на ступеньку. Отломил от моего подсолнуха кусок.

— Фу. — С отвращением сплюнул. — Отсырел же. Есть что нормальное? С дороги как-никак.

— Суп сварила. Пошли.