Шпаги и шестеренки

– Я и раньше знал, что они сообразительны… ну, точнее, их собратья. На Сант-Яго я ведь наблюдал за спрутами – как они прибегали к разнообразнейшим уловкам, чтобы остаться незамеченными. Они словно ясно понимали, что я гляжу на них! Меняли цвет, выбрасывали облако чернил, крались, будто кошка… Но эти!.. Эти, по-моему, умнее кошек и даже собак!"

"– С чем же вы сравните их? – посмеиваясь, уточнял Бенджамин Байно. – С обезьянами? Или, может быть, с самим человеком?

– Но вы же видели! Видели своими глазами: сегодня Улисс действовал совершенно сознательно! И Атлант – он ведь каждый день выбирается из бочки и пытается ходить, пытается справиться с тяжестью собственного тела!.

– Да это он пытается удрать от безжалостной кисти нашего микеланджело! – хохотнул доктор Байно.

– А может, наоборот: от кое-чьих не столь уж колких острот? – Мартенс кивнул Дарвину: – Что скажете – по-моему, рисунки удались на славу. Как будто этот ваш Атлант нарочно позировал. А уж когда он попытался завладеть моим карандашом!.

Все это время преподобный Мэттьюз сидел, глядя в глубины своей чайной чашки с отстраненным, полусонным выражением лица – ровно с таким, должно быть, Моисей внимал терновому кусту. К счастью, чашка от возгорания пока воздерживалась.

Однако больше капитана Фицроя волновало сейчас то, как у преподобного Мэттьюза обстоят дела с голосами.

Оторвавшись от созерцания кругов на поверхности, миссионер вскинул голову:

– Вы, господа, говорите так, словно эти твари и в самом деле разумны! Но это… это вздор! Абсурд, нелепица!

– Ну а почему нет? – Мартенс раскурил короткую, изящную трубочку и выпустил к потолку несколько пушистых колец.

Фицрой слушал их спор со странным чувством: словно обсуждали его собственную неудачу.