Шерхан

— Шерхан, не стой, давай шевелись, честно слово, как заторможенный. Тебе там мозги поотбивали что ли? — внимательно меня осматривает, сканирует, я передергиваю плечами, вспоминая методы воспитания Мостового.

— Спасибо, — тихо говорю, рассматривая узор на ковре. Саид молчит, его молчание напрягает больше, чем угрозы, поэтому вскидываю на него глаза.

— Я думаю, ты хочешь поговорить, узнать ответы на свои вопросы.

— Да я как-то додумался сам, мозги вроде оставились на месте.

— Это хорошо, ибо заморачиваться, в какой интернат для умственно отсталых тебя пристроить, в мои планы не входило.

Хватит того, что вытащил из тюрьмы. Считай, что долг отдал, — Саид направляется на лоджию, где на журнальном столике стояло кофе и пирожные. Усмехнулся.

— Я не сладкоежка, Каюм, нынче лечение зубов выходит в копеечку, а я теперь нищ, как бродяга.

— Ты нищ? — Каюм смеется, откидывает голову назад, веселится от души. Но на самом деле я не врал. Почти все свои деньги я отписал на Карениных, выдав их как счет Гриши.

Кое-что перевел в детский дом, в котором прошли мои годы рядом с Полиной. Осталось совсем чуть-чуть на жизнь, пока буду думать, чем мне в этой жизни заняться. Ибо реальной профессии у меня не было, дипломов тоже. Я умел то, что в обычной жизни проходит по статье уголовного кодекса.

— Ладно, посмеялись и забыли.

— У меня остались копейки, планирую на днях выставить на продажу комплекс. И валить отсюда на какие-нибудь острова.

— Не спеши, — Саид садится в кресло, берет чашку, из кофейника наливает кофе, отпивает его и смотрит перед собою.

Мне ничего не оставалось, как примоститься на соседнее кресло и тоже налить себе кофе. Наше молчание умиротворяло, я смотрел на горизонт, видел спокойное море, где-то вдалеке стояли яхты.

— Тебя подставили. Причем хорошо так все разыграли, что не сразу поняли, кто дёргает ниточки. О том, что в городе начался бардак, я узнал буквально через месяц после того, как умер Хищник, и тебя посадили в изолятор.

— А кто сообщил? — Саид украдкой бросает на меня ничего назначающий взгляд.

Я уже понял, что имён не назовут.

— Свои. Потом уже подключились твои. Вернее, они подняли свои связи, а те люди дошли до меня. Вспомнили, как я лояльно к тебе в свое время отнесся, попросили помочь.

— Не по душевной доброте?

— Нет, конечно, сдался ты мне. Я бы еще приплатил, чтобы дали срок до двадцати лет. Но ты ж ходишь в любимчиках не только у ребят, переживают за тебя, как за родного брата, но и у женщин.