Семь дней до Мегиддо

И уж тем более уничтожать всю Землю, как боялись Лихачев и Продавец. А вся Земля – это не только миллиарды людей, которых я не знаю и никогда не увижу. Это Дарина, Милана. Это мама и папа. Это Наська, это двое мальчишек-куколок. Это наши ребята-серчеры. Это всё, что у меня есть, всё, что имеет смысл.

Девочка-стратег такого смысла для меня не имеет. Ей просто не повезло!

Тонкие пальчики быстро потянулись к леденцу.

Я сжал кулак.

Стратег изумленно уставилась на меня. Неловко подергала кончик пластиковой палочки, торчащий между пальцами.

Я не разжал ладонь. И спрятал конфету в карман.

– Ты извини, – сказал я. – Не знаю, откуда у меня этот леденец. Сколько он валялся в кармане… засох весь небось.

– Он же леденец! – недоуменно сказала Анна. – Как он мог засохнуть?

– Всё может засохнуть, – сказал я, пятясь. – Знаешь, совершенно всё! Я схожу в магазин, принесу тебе десять леденцов. Малиновых, да?

– И вишневых…

– Десять малиновых, десять вишневых! – бодро пообещал я, отступая к двери. – Заметано! Сегодня принесу! Ну всё, не буду мешать!

Куколка пожала плечами.

– Вы странный.

И повернулась к роялю.

Я выдохнул.

На негнущихся ногах миновал Милану и вышел из комнаты. Прислонился к стене. Милана, хмурясь, вышла следом, закрыла дверь.

– Что с тобой? Максим, что происходит?

– Нормально всё…

– Максим, на тебе лица нет! Ты какой-то весь белый! Тебе плохо?

– Нет… уже ничего… – Я закрыл глаза. – Милана, я сволочь…

– Почему? Потому, что зажал конфетку? – Она попыталась рассмеяться.

Я посмотрел на нее.

Да, она не Дарина. И нельзя, наверное, одинаково относиться к двум девчонкам. Но она мне друг и больше, чем друг… и если кто-то поймет, то только она…

А если не поймет – то я не знаю, что мне делать и как жить.

Гнездо мягко коснулось меня. Печально и грустно, будто поддерживая, ободряя… и прощая за неслучившееся.

– Милана… если бы стратег взяла конфету, она умерла бы…

– Что?

Глаза у Миланы забегали, она нахмурилась.

– Там что, яд?

– Не знаю… послушай меня…

Я начал рассказывать.

Я говорил, закрыв глаза, потому что боялся на нее смотреть. Боялся увидеть отвращение или ужас.

– Теперь я не знаю… – закончил я. – Я мог убить ее.