Мы не твои

Сидит насупившись, взъерошенный, словно шерсть дыбом, и еще когда он злится, у него так смешно губа подрагивает, что виден клык.

Пытаюсь сдержать улыбку, мне кажется, он чувствует мои эмоции.

— Что?

— Что «что», Ильяс Александрович?

— Насмотрелась?

Если бы! Конечно нет…

— Если насмотрелась можешь идти. Не задерживаю.

— Я вам подарок привезла.

Молчит. Я тоже молчу. В комнате тихо-тихо. Я знаю, что Ильяс любит тишину, и терпеть не может тиканье часов.

— И что? Покажешь мне его? Ах да, я же слепой! На фига мне его показывать.

Злится. Странно, неужели что-то нехорошее произошло за то время пока меня не было? Я вроде не так долго отсутствовала?

— Где же ты болталась три недели, сиделка? Брат тебе, небось, еще и все деньги выплатил? Или все-таки урезал зарплату?

Я привыкла к его грубости, уже не обращаю внимания. Хотя все равно очень обидно.

Особенно после того поцелуя. Он целовал меня так… жадно, так… по-настоящему.

Наверное, это ужасно, но я была очень счастлива, когда Ильяс меня целовал.

— Что ты молчишь? — он говорит сквозь зубы, недовольно, зло. А я не понимаю, какая муха его укусила?

И вообще, стоит ли ему отвечать?

— Мне сказали, что с вами теперь нужно гулять обязательно два раза.

— Я сам в состоянии собраться.

— Тогда мне вас ждать у выхода?

— Да. Выйди. И дверь закрой.

Выхожу, как он просил, дверь прикрываю, вижу, что Ильяс поехал в ванную.

В коридоре горничная Гуля, улыбается мне, качает головой.

— Мы все молились чтобы ты вернулась. Без тебя с ним сладу нет.

— Со мной тоже.

Да уж! Со мной стало, видимо, еще хуже.

А потом во время прогулки решает уехать от меня. Дорожки для его коляски специально чистят, посыпают песком — в феврале снега много выпало — но видимо какой-то участок пропустили, наледь попадает под колеса, и Илик переворачивается.

Я дико пугаюсь, бросаюсь к нему, он лежит на заледеневшей плитке, хорошо, что его не придавило.