На одном дыхании!

Погладив шарф, он повернулся к Глафире и произнес серьезно:

– Опаздывать нехорошо.

– Прошу прощения, – сказала Глафира, завороженно глядя в его молодое, крепкое, загорелое лицо. Сколько ему может быть лет? Семьдесят пять? Семьдесят восемь?..

– Если б вы сейчас сказали «извиняюсь», – объявил мэтр, – я бы вас выгнал. Несмотря… ни на что!

Интересно, пронеслось в смятенной Глафириной голове, ни на что – это на что?..

– Как вас зовут?

– Глафира, – спохватилась она. – Я специалист по средневековой немецкой поэзии.

– Вы будете декламировать мне стихи? – весело удивился Красавин.

Понимая, что горит синим пламенем, вернее, уже погорела, Глафира моментально, но сбивчиво представила топтавшихся в дверях парней.

– Это фотограф Сапогов, он будет снимать. А это журналист Столетов, он будет писать.

– Прямо здесь?! – ужаснулся мэтр. – Он будет писать прямо здесь?

– Даниил, – сказали совсем близко, – не пугай детей! Проходите, пожалуйста. Сейчас Нина Ивановна подаст чай. И у тебя совсем нет времени.

Глафира была как во сне.

– И познакомь нас, наконец!

– Маша, это Сапогов и Петраков, один пишет, другой фотографирует.

– Столетов, – поправил глупый Дэн.

Великий режиссер махнул рукой:

– Какая разница! И так сойдет. А это Глафира, она чтец-декламатор. Декламирует из немецких поэтов. А это моя жена Маша."

"Жена Маша протянула узкую руку так, как протягивают для поцелуя. Глафира едва удержалась, чтобы не приложиться.

На жене Маше был шелковый бурнус, расшитый райскими цветами, из-под которого виднелись алые шаровары. Голова повязана косынкой туго-туго, так что бледное, правильное, без единой морщинки лицо выступает вперед.

В отличие от жены «сам» был в водолазке и джинсах. Глафира тоже была в водолазке и джинсах. И друг Сапогов, разинувший на жену Машу рот. И Дэн Столетов, оскорбившийся на Петракова, тоже.