Изменить нельзя простить (СИ)

Я боялся опустить глаза, боялся вообще посмотреть, как влажные от воды волосы цвета огня облепили высокую грудь, тонкую шею, изящные выпирающие ключицы, по которым хотелось скользнуть зубами.

— Нет, — как ни странно, твёрдо выдала Ева и толкнула меня. Я сам отшагнул, но не разжал рук. Прижался спиной к стене, продолжая держать тонкую талию в ладонях. — Ты меня пугаешь…

Я сам себя пугаю, Ева!

Я взрослый нормальный мужик, у которого хорошая личная жизнь, но ты внесла такой переполох в неё, что я как истинный рыцарь уже несколько недель жду хотя бы гребаного платочка из рук прекрасной дамы.

И даже не смотрю в другую сторону. Потому что переклинило на тебе!

— Я знаю, — с трудом выдавил я, глуша в голове внутренний голос. — Поэтому ты повернёшься ко мне спиной, я расстегну пуговицы, сброшу платье вниз, а ты будешь стоять под душем, и я не дотронусь до тебя и пальцем. Главное, не отходи…

— Хитрый какой, — медленно выдала Ева и попыталась нервными пальцами собрать мокрые волосы и перекинуть их на плечо. Не выходило.

Я помог. Едва касаясь, стянул огненный шёлк в хвост и дотронулся до нескольких пуговиц между лопатками. От моих пальцев разбегались мурашки, и я не выдержал, прижал пальцы к выпуклым позвонкам на шее, провёл вниз, запоминая наощупь эту кожу, словно всю поцелованную солнцем, с маленькими незаметными крапинками морковного или охры.

— Ты мне нравишься…

— Я знаю… — тихо шепнула Ева и расправила спину, опёрлась мне на грудь. Я потянул бретели сарафана вниз, старательно отводя глаза, но один черт умудрялся заметить аккуратные маленькие ареалы сосков розоватого цвета.

В мозгу сразу всплыла картинка, как я облизываю грудь Евы, пока она старательно скачет у меня на члене, и как от каждого толчка, от особо сильного прикосновения, от поцелуев с языком, вишенки сосков все сильнее и сильнее твердеют, и тогда их можно перекатывать как жемчужины…

— Поторопись, пожалуйста…

Я тебя просто умоляю, Ева, поторопись, иначе наш первый раз произойдёт прямо здесь и сейчас. Я готов кончить прямо в трусы, потому что сил нет терпеть эту растянутую во времени пытку.

Словно палач никак не мог определиться, и поэтому по надрезу, по кусочку, отрубал голову… Хотя я давно ее потерял.

Запах ванили и розы врезался в память. Ева дотронулась губкой до груди, оставляя пенный след на ней, и я не выдержал. Мои ладони легли невесомо, и я приподнял тяжёлую круглую грудь в ладонях.

Боже…

Мне кажется, я готов кончить прямо сейчас.

Пальцы сжали мягкие сочные полушария.