Рой

 — Я говорю, трубу нашел, из которой сигнал подавали, и ружье… А дрова я переколю. Поем вот и махом, до ночи!

— Во как сыта! — жена показала на горло. — Только и слышу посулы… А ребятишки без отца растут! Где ты шатаешься?

— На работе был…

— Я не знаю: на работе, по бабам ли, — жена дернула головой. — Настрогал ребятишек полну избу, а сам болтаешься!

Тимофей понюхал наваристый борщ, зажмурился и взял ложку. Девчушки расселись вокруг стола, глядели — наглядеться не могли.

— Мы с тобой еще одного строганем. Сына! — сказал Тимофей и подмигнул жене.

— Хватит! Спасибо! Под ружьем не заставишь! — Валентина отняла дочь от груди, унесла в спальню.

Теща умышленно громко затопала ногами, прихлопнула сеночную дверь и вошла.

— Ох, умаялась, — сказала она и села, растопырив грязные руки. — Ботву собирала… У всех огороды-то убраны, токо у нас стоит… У свата был?

— Не был, — буркнул Тимофей.

Теща побултыхала руки под умывальником, пошла к внучке в спальню, заворковала оттуда:

— Ах ты, моя голубушка.

— Ишь, дети-то, глядят как на диковину на батю своего., — сказала жена. — Глядите-глядите, а то сейчас опять хвост трубой и…

— И побегу! — рассердился Тимофей. — У меня работа такая, служба! Мне деньги платит государство!

Он хлебанул несколько ложек, зажевал огурцом, чтобы унять пожар во рту, и увидел сопливый нос третьей по счету дочери.

— Опять? — строго спросил он и поймал ее за нос. — Ну?

— Больсе не будю-у! — пропищала дочка, но глаза сияли.

— Смотри, Марья, — предупредил он. — Сопливую-то замуж не возьмут.

— Не Марья она — Наташа, — поправила жена.

— Я — Натаса, — сказала дочь и показала на сестренку: — Она — Малья.

— Дожился, папаша, — не отступалась Валентина. — Забыл, как детей зовут.

— Да где ж их упомнить? — засмеялся Тимофей. — Ты и сама путаешь… Слышь, а стрелял-то Сажин. Помнишь, заезжали как-то?.. Он, стервец… В милицию сдал… От бати тоже ничего? Слышь, с батей плохо у нас.

— Вечно у вас так, — отмахнулась жена. — Вы, Заварзины, хорошо-то жили когда? Как люди? Путаники… Порода у вас такая.

— Ах ты, солнышко наше ясное, — доносилось из спальни. — Лебедица ты белая! Ишь, вся в мамочку родимую, как две капли воды…

Теща безбожно врала: все шестеро дочерей, одна к одной, были похожи на Тимофея. Материного и в помине не было, и это всегда радовало Тимофея.