Реки не замерзают

Будний день выволок свои текущие

заботы, которые выливались шумом моторов то и дело ползущих мимо лесовозов. В

иные дни из кабин кто-то выскакивал и просил пить. Филиппыч молча указывал на

колодец за калиткой в глубине двора и слушал, как шоферня честит на чем свет

стоит какого-то Карапетяна. Хозяина! “Был в районе начальником Симаков, потом

Савельев, нешто армянина поставили?” —  сомневался поначалу Филиппыч, но

позднее узнал, что Карапетян — это глава какой-то там фирмы, откупившей здешние

леса и вывозящий деловую древесину за границу.

безпокоился Филиппыч, глядя на безконечные автомашины хорошо, видать, знавшего

свое дело Карапетяна, — куда там на верху смотрят, чай ослепли?” Но шли недели

месяцы, а все оставалось по-прежнему."

"И сегодня

Филиппыч смотрел, как очередной зеленый “Урал” с красными полустертыми звездами

на дверках, натужно рыча и выхаркивая черный вонючий дым, тащил на своем горбу

огромную связку длинных сосновых стволов.

нравится лежать вот так унизительно в плотную прижавшись друг к дружке. Сквозь

катарактную завесу ему казалось, что они извиваются, пытаясь вырваться и

ускользнуть обратно в лес, но стальные кандалы тросов не пускают… “Подождите…

немного…”, — шептал им Филиппыч, но они не слышали и продолжали свою отчаянную

борьбу…  Вот уже исчезала в туманной дымке кабина, туда же тянулись и верхушки

стволов. Они исчезали и словно растворялись в гигантском воздушном стакане, превращаясь

в сухую взвесь мелких частиц материи…  А потом в дело вступал ветер.

упругой струей  обрушивал в лицо Филиппычу эту песчано-пылевую массу и Филиппыч

явственно ощущал, как стремительно несется сквозь него, словно через некое

решето, поток частиц, только что еще бывших огромным груженым под завязку

лесовозом; как вихрем проносится он сквозь крупные ячейки, практически не

оставляя ничего по эту сторону, как исчезает за спиной там, куда ему невозможно

посмотреть… “Зачем, для чего, — устало думал Филиппыч, — возить такую прорву

деревьев, все равно они всегда возвращаются обратно? Зачем?”

К обеду

заявился Иван Евдокимович, старый друг-приятель, крепенький мужичек лет

семидесяти пяти, похожий на десятичный логарифм.

(всемирные известия, как он их называл), но выкладывал не сразу.