Реки не замерзают

А ты-то кого позвал? Последним

с кем поделился? Кого из беды вызволил?

— Да что я

могу? Стар я уже, да гол как сокол, — он пытается оправдаться, но сразу видит

свое лукавство и неправоту. А отец Сильвестр тут же обличает:

— Беден, гол,

говоришь? Так и другие не лучше. Вот и позвал бы к трапезе своей. Жене-то,

помнишь, наказывал: ""что в печи, все на стол мечи""? Вот и сам бы так.

Не в богатстве дело, а доброте сердечной. Что по любви, от сердца открытого

делается — тому и ближний рад, и Господь за то наградит.

приемлет — и горбушку, с ближним разделенную, и копеечку последнюю, и слово

милосердное; Он и дела принимает и намерения приветствует; и труды почитает и

жертвы хвалит. Но только что ты сделал из этого? Ничего! Так что сам и есть

всему виной — и разрухи, и запустения, и всего доброго забвения.

Он ищет

оправданий, которых там, в его избе, куда взгляд ни кинь — пруд пруди. Но здесь

их нет. И совесть его, как власть имеющая, велит ему молчать… Он думает о жене,

— как она? — но не смеет спросить.

— Ладно уж, — отец

Сильвестр вдруг мягчает и за строгостью его проступает та самая давешняя земная

доброта, — об Анастасии хочешь узнать? Что дозволительно тебе ведать, скажу. Не

оставил ее Господь. За муки ее земные, за смиренное, покорливое сердце не знает

она нынче ни в чем нужды, и печали более не ведает. Это все, что положено тебе

пока знать. Если будет на то для тебя Божия воля, узнаешь поболее. Только

помни: сейчас ты под вопросом.

рассуждай.

— Да, я понял,

все понял, — он сокрушенно кивает головой и замечает свои, все еще протянутые

за благословением, ладони. И вдруг видит, что батюшка осеняет его Крестом и

подает руку.

Он бережно

принимает ее, целует с чувством детского восторга и никак не хочет отпустить.

Но отец Сильвестр осторожно отнимает и говорит, словно прощается:

— А на отца

Никона ты обид никаких не держи, на исповедь к нему ходи, Таинства принимай.

Ему же еще много поправок выйдет: так что исправится и в силу войдет. Да у него

и фамилия-то знаешь какая? О-о! — отец Сильвестр сворачивает губы в трубочку и

улыбается…"

"Это

действительно прощальные слова… Разом все исчезает, пред глазами пестрая

невнятная суматоха… Какие-то звуки врываются извне и выталкивают разум на

поверхность, к свету, к воздуху, к небу…

Первое, что

почувствовал Иван Васильевич проснувшись — приютившегося под боком кота.