Реки не замерзают

Ни орут нас, ни сеют, сами мы что ли дураками родимся?

Или все ж сеют?

Иван Васильевич

припомнил гладкого, как голыш из ручья, комиссара из Европы. Гиреев так его и

представил колхозному обществу: комиссар, дескать, из Европы Ричард Ченслер.

Взошел тот на клубную трибуну, глазами пострелял по залу, — словно выискивал

кого-то? — и улыбнулся, как савраска деда Алексея, выставив напоказ белющие,

ровно перхотью посыпанные, лошадиного размера зубы: вон, мол, мы какие; не то

что вы — гнилозубы да желтозубы.

Только где ж ему лекарства-то покупать, с какого достатка? От всех напастей

самогоном пользует себя, будь оно не ладно. Только этот Ричард не зубы приехал

обществу лечить, не с пьянством бороться. Он, вроде как, головы решил народу

поправить: поучить, как жить разумно. Вот, дескать, меньшинства у вас

нарушаются, права их щемятся — в Европе того не любят и не приветствуют. Иван

Васильевич, как понял, что о содомитах гость толкует, так вознамерился, было,

плюнуть да уйти, но как тот про иные меньшинства заговорил — решил повременить.

А гнул этот комиссар к тому, что веруют, де, в здешних местах неправильно,

дремуче — в европах так давно никто не верует. Вот, говорит, есть, дескать, у

вас уважаемый Девлет Гиреев — он, как раз из меньшинств происходит. Почему ему

мечеть не ставите? Почему щемите его права? Гиреев улыбался, лицо, как желтый

блин, лоснилось и тоже кивал: да, дескать, почему? А давайте, дальше гнул свое

Ричард, спросим еще одного из меньшинств.

Бекбулатович? (Все ведь наперед прознал, шельма!) Есть, ответили. Тут и сам

Бекбулатович к трибуне выступил. Он уж прорву лет прожил в поселке — из

крещеных татар был. Почесал Бекбулатович затылок плешивый. На кой мне, говорит,

мечеть ваша? Мы крестов не боимся. Так прямо и сказал, а комиссару тому и крыть

нечем. Спрятал он свои зубы лошадиные, скривился, будто клюквы ему в рот

натолкали, и ушел.

то быть международному скандалу. Уж он-то комиссара с его меньшинствами

срамными еще бы как взгрел!

Ездил черт в

Ростов, да напугался крестов, — улыбнулся Иван Васильевич. Последнее

воспоминание прибавило ему духу: хоть что-то свое сохранили — слава Богу!

Однако, сомнения не уходили и — нет-нет — тревожно цепляли за живое.