Реки не замерзают

Да и какая это

свадьба, если на то пошло? Если в рассуждение войти, то свадьбы с Воздвиженья

ладятся и до Филиппова поста. А нынче разгар сенокоса, по примете народной —

нету счастья в таком браке. Не по-людски… Иван Васильевич хмурился, понимая,

что лукавит. Ладно уж, — махнул рукой, — сенокос-то свой они, что говорить,

справно доводят. Вон стогов сколько уж наметано, что кочек на болоте. А

отцовские обычаи и заветы кто ж нынче соблюдает? ""Сам-то? На себя

посмотри…"" Иван Васильевич нервно извивал ус в тонкую пегую нить,

вслушиваясь в подсердечный укорливый голос совести… ""Сам-то в Великий пост

с женой расписывался и греха не боялся"", — ""Какой там пост? —

ворчливо ответствовал рассудочный оправдательный шепоток.

поста ли тогда?"" — ""Пост — он всегда пост, также, как и неправда —

всегда неправда"". Да ну вас… — Иван Васильевич взбил по удобнее ко сну

подушку и погасил лампу, словно надеясь покровом темноты усыпить

нелицеприятного подсердечного увещевателя.

говорится, не разминуться…

Он долго

по-стариковски ворочался, но угодить обремененным годами костям — дело

непростое. Да и дому не спалось. Он скрипел половицами, ворочал рассохшимися

потолочными досками, просыпая вниз чердачную труху. Комнату наполняли невнятные

шепотки, вздохи, отголоски давно умерших или покинувших эти стены людей.

Невесть в какие годы забытые здесь мысли безцеремонно проникали в голову и

напрасно Иван Васильевич закрывался от них подушкой: они еще сильнее язвили его

утоптанные временем воспоминания, отрывая клочки из туманных образов и

картинок… Вот он доказывает сыну, что в стране победившего социализма стыдно

сомневаться в словах руководителей… снимает со стены вожжи и отхаживает худые

мальчишеские плечи… А вот — закрывает грудью дверь матери и жене, собравшимся

идти на ночную Пасхальную службу: коммунизм, дескать, на дворе, а вы за подол

вчерашнего дня уцепились… Слышит гармошку, наигрыш ""скобаря"": жена

мужа полюбила: в тюрьме место закупила… Что-то горит, трещит и рушится…

Во сне Иван

Васильевич увидел жену, Анастасию Романовну; увидел, как сидит она за столом,

выложив перед собой большие, натруженные руки.

— Ваня, я

пироги испекла, поешь, родимый, — говорит нараспев, словно причитает.

В центре стола

— большое глиняное блюдо, на котом в прежние благословенные деньки доходили

Настины пироги.