Реки не замерзают

Со среды начали подъезжать первые гости

— которые издалека; заставили улицу перед домом машинами, и сновали те

туда-сюда — в поселок да обратно — нагруженные сумками. Федька выставлял в

окошко громкоговорители и врубал на всю катушку современную музыку, от которой

и у куриц вяли уши, так что сыпались они горохом по сторонам от окон, а в саду

под яблонями устраивали свадебные столы. Что ж, — размышлял Иван Васильевич,

пощипывая пегий стариковский ус, — умели поить-кормить, умейте и снарядить.

В четверг

пахнуло от дома Касмановых сдобным пироговым духом.

вздохнул, вспоминая как, бывало, и на его столе доходили на блюде под

полотенцем пышнотелые расстегаи, чиненые творогом да грибами. Скора и умела на

руку была его жена-покойница Анастасия по пирогам. Достает, бывало, из печи и

приговаривает: с пылу, с жару, кипит, шипит, чуть не говорит. Да уж, теперь и

на поминки некому будет испечь… От печальных воспоминаний грудь переполнилась

тягостной истомой. Манящее и будто бы что-то обещающее чувство увлекало его

мысль к клубящейся на границе сознания радужной дымке… Нет, нет там ничего, —

дал себе задний ход Ивана Васильевич, — однова безысходная стариковская

грусть-тоска.

смачно чихнул, распугав с завалинки тучных сине-зеленых мух. А пригревшийся там

же под июльскими лучами кот Калач, привыкший к стариковским немощам хозяина, и

не шелохнулся — лишь лениво повел в сторону бдящим треугольным ухом.

— рассердился на себя Иван Васильевич, — старые кости захотели в гости? Сиди уж

на печи…"

"Детская обида,

однако, тонюсеньким голоском свербела в голове и целый день не давала

успокоиться. Был бы Алексей жив, первым меня пригласил, — изводился Иван

Васильевич, — поди, уж не забыл бы… Авдотьин муж, Алексей Данилович, погиб двенадцать

лет назад: пилил дрова, да запнулся и упал грудью на циркулярную пилу.

Поговаривали, что, дескать, сын Федька случайно полешко ему под ногу обронил, а

тот и зашибся… Только тут — полный мрак, да и кто доискиваться будет? А смерть,

одно слово, — жуткая, хотя и мгновенная, без мучений.

постели, а какую муку несли через болезнь? Но суд Божий разбирать — пустое

дело: каждому своя смерть, в свой срок — по делам да грехам… Нет уж, — взял

себя в узду Иван Васильевич укладываясь спать, — без пирогов обойдусь — сухой

краюхой; в русском брюхе, как говорится, и долото сгниет.