Реки не замерзают

— ""Что мог

оставить после себя нищий старик, много лет просящий подаяние у стен

храма?"" Я мог бы не отвечать, в этом нет нужны: каждый знает, что ему

оставил Мармеладыч. Но все равно скажу: этот воздух, этот солнечный свет, эту

землю, этот город, наконец, которого мы себя лишили. Теперь мы можем жить

здесь. Теперь мы знаем как! Ведь и здесь есть часть того, что в полноте скрыто

там, за дверью. Осколки — но если их разглядеть, то и это хорошо, и с этим

можно жить, зная, что где-то есть целое.

в которую ушел наш Мармеладыч. Потому и говорил он о смерти — чтобы достойно

открыть однажды вот эту самую дверь; самим открыть и войти достойно, и быть

встреченными с радостью, ибо отсюда, как не раз напоминал Мармеладыч, мы

начинаем или жить вечно, или вечно умирать (Антон автоматически отметил, что

повторяется, и удивился тому, что сейчас его это не волнует; сквозь окружающие

его лица он с какой-то необыкновенной отчетливостью увидел мамино лицо: она

улыбалась, поправляла свой шелковый платочек и слушала его, и он сам слушал,

слушал свой теперь спокойный голос.

остался за спиной… и хотел помочь… и знал, как... Все это и оставил нам

Мармеладыч. Вечная ему память!

Все молчали.

Может быть, ждали еще слов? Но Антон чувствовал — больше не надо (хотя и

сомневался, что слова его прозвучали тем самым желаемым аккордом), все сказано

и пора завершать церемонию… Молчание не нарушали и чьи-то едва различимые

всхлипывания; они отслаивались от тишины и каплями дождя падали на комья

нарытой вокруг могилы земли.

внутри нее, — и Антон понял это лишь тогда, когда она, сделав несколько мелких

утиных шажков, приблизилась к нему вплотную, обняла и прижала голову к его

груди. Он зашептал ей что-то успокоительное, неслышное для других. Тишина

треснула, раздвинулась, и в новой мизансцене кто-то уже ладил веревки и

перебирал их над опускающейся в вечный покой сосновой домовиной; кто-то уже бросал

первые гулкие горсти земли.

и зачерпнул ладонью свою прощальную горсть…

Разбредались

поодиночке и мелкими группами (заводской ПАЗик умчался, едва сгрузили гроб).

Антон, убедившись, что потяжелевшая опять Дусина фигура причалила к

единственному для себя верному берегу, успокоился.