Реки не замерзают

А что? Прав ведь шельмец: и

мужественный и волевой…” Но вдруг выпал из какого-то темного закуточка

заплесневелый памятный блокнотик, и Сбитнев отчетливо вспомнил, как лет восемь

назад, когда его еще не возили в персональном автомобиле под охраной

мордоворотов, когда ездил он на метро, как и прочие граждане, повстречали его в

подворотне два подпитых уголовника — щуплые, низкорослые с тупыми

неодухотворенными лицами, но изрядно разгоряченные спиртным и от того

нагловатые и безцеремонные. “Мужик, — прогундосил, легко ухватив его за  руку

один из них, — тудема-сюдема, дай закурить, в натуре”.

руку и отбрить нахала резким словцом, но от чего-то вдруг онемел языком и одеревенел

мышцами. Он вдруг отчетливо понял, что оказался один в этой темной подворотне,

и, кричи не кричи, никто не придет на помощь. Он почувствовал, как оборвалось

куда-то вниз его сердце и как подгибаются разом ставшие ватными колени. “Не

надо-о-о!” — протяжно, как-то совсем по бабьи, пропищал он. Граждане

уголовнички сами оторопели от такой его реакции.

торопливо шарить по его карманам. “Возьмите все, только не убивайте” — просяще

шептал Сбитнев, чувствуя  абсурдность ситуации. “Очень надо о тебя мараться,

мерин, — прошепелявил другой мужичек, вытряхивая на асфальт содержимое его

бумажника, — ты сам нам отдался, как девка дворовая, мы не просили, но раз дают

— бери” Сбитнева обрыскали-ощупали, два раза вполсилы ударили в живот, от чего

он согнулся и упал на колени; потом ему влепили подзатыльник и на этом оставили

в покое.

унижения и обиды… И еще долго потом его мучили страхи, что кто-то узнает про

таковой его позор… Он учился придавать своему лицу выражение непреклонности,

смелости, отваги даже (кто, мол, подступит к такому?) и, что говорить, достиг

определенных успехов. И все-таки по-прежнему иногда вспоминал и боялся: вдруг

прознают? Как прежде, много раньше, боялся, что каким-то образом всплывет

информация о его привычке в двадцатилетнем возрасте носить на шее серебряный

бабушкин крестик (чего только не натворишь по молодости-то!).

Машина

остановилась у подъезда. Вздрогнул, встрепенулся задремавший было Голим Голимыч

и неуклюже полез прочь из салона. Затуманенный мыслями Сбитнев механически

последовал за ним…

Через час,

когда покончили с делами, Сбитнев позволил себе маленькое утешение в виде

стаканчика мартини.