Реки не замерзают

На рельсы лягу! По Садовому Кольцу голым пойду! Да я за папу…

После отъезда

Голим Голимыча блики от его лысины еще долго метались по дорогой викторианской

мебели и темно-зеленому шелку стен…

Желания

что-либо делать уже не было, кроме мягкой постели, ничего в голову не лезло и

Сбитнев отправился в ванну. Заснул он на удивление мягко и безболезненно, как

это бывает свойственно людям без угрызений совести. Закрыл глаза и

почувствовал, как во сне ровно вздымается его грудь. Потом вокруг чуть слышно

зашуршали какие-то бумаги и кто-то отдаленно не то хихикал, не то подхрюкивал.

Где-то в стороне испуганно, боясь потревожить его священный сон, жались

какие-то затененные неопределимые личности и среди них некто-то голосом

Шимановича с чувством декламировал давешнее стихотворение… Позже, мимо скакали

какие-то настырные точки и тире:  безконечным канатом они протягивались сквозь

сон, становясь все светлее, все ярче, ярче, ярче…

* * *

Он брел по

необозримо огромному пшеничному полю, через край залитому светом.

ногами и до безконечности вокруг, в глазах разгорался сущий пожар.  Рядом шла

высокая молодая женщина, очень высокая — так что он едва достигал ей до пояса.

Она держала его за руку и вела куда-то к горизонту. Пшеничные колосья щекотали

ему лицо. Они так нежно, так трогательно касались его упругих детских щек, что

ему хотелось кричать от восторга. Он был совсем маленьким и его разрывало на

части от желания запеть.

— А ты не бойся, пой, —

угадала его мысль женщина, — ты пой, Венечка, ведь это все твое, до самого

горизонта: и вперед, и назад, и вширь.

— А-а-а! —

заголосил он, но вдруг понял, что не знает слов, совсем никаких слов, которые

можно было бы сейчас петь. Вертелись в голове какие-то кворумы, социальные

гарантии, советы Европы, но разве можно это петь? От обиды у него потекли слезы

и он, подняв кверху глаза, взглянул женщине в лицо.

— Мама, мама, —

прошептал он, заметив, что женщина тоже плачет. Но кроме слез, он разглядел на

ее красивом лице кровоточащие ссадины и шрамы.

— Прости меня

мама, прости, — быстро залепетал он, — я больше не буду. Никогда! Тебе больно?

— Ничего, я

потерплю, — женщина нежно погладила его по голове, — мне не привыкать, ведь я

тебя люблю.

— Я больше

никогда не буду, мама! — теперь уже в голос закричал он. — Никогда, поверь!

— Я верю сынок,

верю, — продолжала она ласково его оглаживать. — Верю…

* * *

До обеда Сбитнев

чувствовал себя неважно.