Проданная невеста

Всегда быть только хорошей девочкой. Отдать все, что угодно и дать любые кляты. Только бы остановить это и дать моему недоношенному малышу остаться в животе и выжить.

Как любая беременная, я читала про преждевременные роды.

И абсолютно их не боялась.

Я прекрасно себя чувствовала. Даже после нападения отца и его людей. Я была уверенна, что справлюсь с беременностью — молодая и сильная. Меня так берегли… Как любая восемнадцатилетняя девушка, я была уверена, что все будет хорошо.

И сейчас, когда судьба жестоко и безжалостно, как сорняки, обламывала мои надежды, я поняла, какая это призрачная и ветренная вещь — сука-надежда.

Я знала, что на моем сроке выходить малыша очень сложно.

Даже если он родится еще живым.

— Ки-и-р, — ныла я, глядя ему в лицо.

Мне до сих пор кажется, что выражение его глаз и дало мне возможность остаться на этом свете. Без него я бы сдохла. Сдохла бы от боли за своего ребенка.

Я попыталась подхватить рукой, и Зверь понял.

Халат давно развязался, но белье оставалось на мне. Кир снял его, он догадался, что я там скрываю, что не хочу видеть… И пока я орала в потолок, сходя с ума от ужаса того, что со мной происходит, он подобрал первое, что попалось под руку — лимонное одеяльце, которое я заботливо сшила для ребенка, чтобы подхватить его.

Я не верила, что это происходит со мной.

— Нет! — выла я.

Я не слышала, что говорит Зверь. Он кричал мне… кричал…

— Дай увидеть, Лили! Не закрывайся!

Звонок.

Обезумев от боли, я впала в странное состояние галлюцинаций наяву, и не могла понять, реально кто-то пришел или мое воспаленное сознание окончательно уплывает. Меня все еще сотрясали схватки, заставляя сосредоточиться на боле и том аду, который творился в моем теле.

Лучше бы я сдохла.

Прямо сейчас, чем выносить эту муку дальше. И речь не только о теле.

— Наконец-то…

Зверь выпрямился со свертком на руках. Я лежала перед ним на кровати, раздвинув ноги и рыдала, глядя в беспомощные глаза.

Я завыла голосом, чувствуя холодную мокрую постель подо мной и липкую кровь.

Я выла от безысходности.

Потому что уже ничего не исправить.