Преступление высшей пробы

А ей опять: «Говори, куда спрятала». Да только не договорил, она кинулась было в комнату, я за ней. Вижу, в прихожей у нее на подзеркальнике та самая брошь. Я говорю: «Ага, ну вот и часть моей доли, остальное сюда тащи, если жить хочешь». Сказать-то сказал, да только убивать ее не хотел, припугнуть решил. Да ты сама подумай, — обратился он ко мне, — разве так на мокрое дело ходят, не подготовившись да без ничего. Поговорить хотел да в глаза ей посмотреть, а только вот ведь как вышло…"

"Ну шагнул я, значит, к подзеркальнику этому, чтобы брошь взять, а она вдруг словно бешеная сделалась.

Не тронь, кричит, не твое это! Не получишь, говорит, ничего, алкаш немытый, бомж подзаборный. И так мне обидно сделалось. Какой я алкаш, пить давно бросил, как Олюшку начал нянчить, так с тех пор ни разу ни капли… Но я и тогда не хотел убивать, пусть орет, думаю, может, проорется, тогда и поговорим. И от брошки этой ее отступился, руки показал, не беру, мол, успокойся. Так она, дура-баба, развернулась и в комнату хотела бежать. А через плечо мне так и говорит, вот сейчас позвоню, тебя живо за твои делишки прихватят. А я тебя еще и опознаю. Тут у меня в глазах потемнело, не знаю, от страха ли или от злости. А только схватил я эту чертову вазу, что в прихожей у нее стояла, да как въеду ей с размаху. И откуда только сила взялась. Она так и упала, словно подкошенная. Я-то подумал, что просто оглушил, а оно видишь, как вышло… Наклонился, смотрю, а вокруг головы кровища растекается, да и сам вижу, что неживая она уже. Вот так одним ударом и уложил. Испугался, чего греха таить, из квартиры потихоньку вышел, и поскорее бегом на свой пост. И никого не встретил, пока пешком по лестнице спускался. И в подъезде внизу никого не было. Сел я за стол-то свой, чаю себе налил, телевизор смотреть начал, а самого так и колотит. Не убийца ведь я. Вор, это да, скотина и сволочь распоследняя, ну, кто хочешь, но только не убийца. И тут вот — на тебе, да на старости лет. А больше всего боялся, что Оленька узнает. Позор-то какой! И как им тут жить потом с Матвейкой.

— А вазу куда дели? — спросила я и, поскольку Митченко недоуменно смотрел на меня, пояснила: — Вы сказали, что нанесли Елене Григорьевне удар вазой по голове. Где сейчас эта ваза?

— А, ваза-то это, — живо отозвался Митченко. — Так я вместе с ней за дверь-то и выскочил. С собой прихватил, чтобы следов не оставлять. Внизу у себя обтер ее как следует, ну а потом уж разбил и осколки отнес в мусорку. Только уж не в нашу, а в соседний двор.