Последний из рыцарей

После моей смерти Габриэльсхюс достанется ей.

— Но Тристан! — растроганно прошептала она. — Как ты мог так поступить? Ведь у тебя есть родные!

— У меня есть только сестра. А она сказала, чтобы я поступил, как сочту нужным. Конечно, я сперва написал ей и спросил ее разрешения. Она понимает положение Марины и не претендует на Габриэльсхюс ни для себя, ни для своей дочери Кристианы. Дочь ее уже помолвлена с одним помещиком в Сконе, у сестры с мужем свое большое поместье, а лишнего им не надо. У нас, Людей Льда, редко бывает больше одного ребенка.

— Но ведь и ты сам тоже будешь здесь жить? — испуганно спросила Хильдегард. Тристан помедлил с ответом:

— Да, пока жив.

Хильдегард вздохнула с облегчением. Тристан смотрел на ее лицо, которое так любил, и его переполняла безграничная нежность.

— Хильдегард, я обещал тебе, что никогда не брошу твою дочь. Ты возложила на меня ответственность за нее, и я буду заботиться о ней всю жизнь. Это самое малое, что я могу для вас обеих сделать.

— Да, но…

Хильдегард прикусила губу и замолчала, нельзя было требовать от него большего.

Однако Тристан читал ее мысли. Несколько раз они издалека подходили к этой теме, но, не смея говорить об этом открыто, каждый раз обрывали разговор.

Оба понимали: Марине требовался не только дом, где бы она могла жить в будущем, ей требовался и защитник. Она была опозорена, и злые языки будут преследовать ее всю жизнь, если никто не оградит ее от них…

Но Тристан не мог произнести тех слов, которых ждала от него Хильдегард.

Она долго не спускала с него глаз. Ей было известно, что дни ее сочтены, и никакая сила не может продлить их. Ее терзал страх за Марину.

Со слезами на глазах Хильдегард прикоснулась к руке Тристана, она плакала от стыда — еще раз ей приходилось униженно молить о помощи.

— Тристан… Это нужно ради счастья моей дочери…

— Я понимаю, Хильдегард, — с тоской проговорил он. — Но ведь я люблю не ее…

Он замолчал и отвернулся. Она всхлипнула, и этот звук поведал ему о ее удивлении, робкой надежде, искре радости… Наконец, она взяла себя в руки.

— У Марины нет никого, кроме тебя, — прошептала Хильдегард.