По-настоящему

Не собираюсь больше здесь оставаться! Краска стыда топит лицо, и не дожидаясь того, что ответит Бондаренко (а он ответит, не сомневаюсь), вылетаю за дверь, за которой действительно топчется молодая пара. В отличии от нас они выглядят «женихом и невестой», и это в которой раз подливает масла в огонь, говоря, что я дура.

Зара ровняется со мной у массивной входной двери, которую вдвоем толкаем вперед. Дневной свет ударяет по глазам, и я щурюсь, но не заметить океан нарядных людей невозможно. Народ толпится у входа, ожидая новобрачных, и я пробираюсь сквозь толкотню в левое крыло крыльца, где относительно свободно.

Зара идет по следам, ее присутствие ощущаю затылком.

Когда нахожу квадратный метр пустого пространства, останавливаюсь и делаю долгий выдох.

Я не собиралась происходящее принимать близко к сердцу, но разве его заставишь? Разве можно приказать ему не клокотать в груди, когда оно неподвластно?

– Ну ты как? – тихо у меня за спиной спрашивает Ахметова. Она перестала кашлять, ловлю себя на этой мысли.

Ну хоть для кого-то сегодняшний цирк стал исцелением, потому что для меня он сравним с бетонной плитой, упавшей на плечи.

Поворачиваюсь к подруге. Выдавив из себя полуулыбку, успокаиваю:

– Все нормально, – вру я и тут же напрягаюсь, когда вижу приближающихся к нам Бондаренко и Соколовского.

Денис идет впереди, широко улыбаясь, Герман плетется сзади. Верхушка его кепки возвышается над головой друга. Несмотря на спортивное телосложение моего одногруппника, он ниже Бондаренко по росту.

Мои брат и папа тоже ниже Германа, в моем окружении вообще нет таких «высот», чтобы приходилось запрокидывать голову. Именно это я и делаю – запрокидываю голову, когда, обогнав Дениса, Герман встает напротив меня, протягивая зажатое в пальцах свидетельство о браке, говоря:

– Пусть будет у тебя.

Я не тороплюсь забирать документ, я слишком дезориентирована его близостью, потому что снова вижу небольшую ямочку на мужском подбородке.

Я видела ее уже в университете, когда Бондаренко «делал мне предложение», и она сумасшедше ему идет.

Герман исследует мое лицо тоже. Сначала безмятежно, даже равнодушно, но потом щурит глаза, будто спрашивая, почему я так долго на него пялюсь. Это отрезвляет. Выдергиваю из его пальцев свидетельство, ощущая раздражение и легкий «бриз» его усмешки.

– Молодые люди, с голубями не желаете фото?

Одновременно поворачиваем головы на хриплый старческий голос.