Плохие девочки не плачут. Книга 3

Совершаю отчаянный шаг в зияющую бездну. Про последствия не задумываюсь.

— Стоп, — нервно посмеиваюсь. — О чем это я? Ты же главное орудие за собой носишь. Если поблизости не найдется ни единого пыточного агрегата, используешь свой огромный член. На колени поставишь. Оттрахаешь, раздирая до крови. Сперва в рот. Потом в задницу. А дальше можно и поменять привычный порядок. Плевать. Не важно. Врачи же починят игрушку, быстро заштопают. Да?

Темные глаза впиваются в меня. Выжигают клеймо. Дико. Свирепо. Люто. Вынуждают замереть.

Зверь наступает. Шаг. Еще шаг. Не прикасается, не дотрагивается. Просто нависает мрачной тенью, изучает плотоядным взором. Хищно скалится.

Так близко. Неотвратимо. Необратимо. Жутко. Аж мороз пробегает по коже.

Мне больно. До крика. До хрипоты. До судорог. От одного его присутствия рядом.

Животное. Монстр. Палач.

Беспощадный. Безжалостный.

Пусть не касается, пальцем не задевает, но держит мое сердце в руках, сдавливает, причиняя нестерпимые мучения.

Любить тебя страшно.

Больно. Ужасно. Невыносимо.

Но не любить и вовсе нельзя.

— Да, — шумно выдыхает фон Вейганд, опаляет жаром лицо, отнимает равновесие, отбирает опору, разрушает все.

Падаю. Оседаю на прохладные мелкие гладкие камни. Немею. Ничего толком не соображаю. Цепенею, застываю в ожидании неизбежного покарания.

Он раздевается. Быстро. Резко. Порывисто. Рваными движениями. Бешено. Будто срываясь с железной цепи, вырываясь из стальной клетки. Отбрасывает пиджак. Ослабляет галстук, сдирает и отшвыривает прочь.

Я отворачиваюсь. Как от удара. Как от пощечины. Щеки пылают. Я просто не в силах наблюдать.

Он голый. Нагой. Абсолютно.

Боже. Господи.

Я сама виновата. Сама его довела.

Бесполезно умолять."

"Фон Вейганд склоняется надо мной, взирает прямо в глаза, душу в момент сковывает, пленяет за прочной решеткой. Сперва протягивает руку, точно желает накрыть ладонью плечо, но после отдергивает, будто обжигается. Качает головой, усмехается.

Содрогаюсь.

— Я купил замок и всю землю рядом, — ровно и холодно. — Однако уж явно не ради твоей памяти про сопляка, который тебя тут практически трахнул.

— А для чего тогда? — выдаю сдавленно и глухо.

— Ты матери говорила, что хочешь жить в этом замке, — уголки его губ дергаются, да только рот по-прежнему остается одной жесткой линией. — Было или нет?

— Было, — роняю чуть слышно.

— Вот и живи, — поднимается, отступает.