Папина дочка

— Его голос за спиной заставил её обомлеть, но, собрав волю в кулак, она пошла дальше — туда, где уже стояло такси.

Он нагнал её за пару секунд и преградил путь — высокий, статный с глазами-омутами, проникающими в самую душу. И сбежать невозможно, и оставаться нельзя.

«Ooh, love, your kiss is deadly

Don't stop...»

— Не убегай, мы толком не поговорили, — сказал он, тяжело дыша, словно спешил сюда со всех ног. К ней."

"Возникла волнующая  тишина, во время которой Брайан восстановил дыхание, а Маша, наоборот, стала дышать слишком часто.

— Ты не разговаривать хочешь, — заявила она с еле уловимым сарказмом, и его брови взлетели вверх.

Беляев рассмеялся и сжал пальцами хрупкое плечо девушки. Она подняла взгляд, посмотрев в его насмешливые глаза, и тут же опустила. Он молчал, не отпуская её и не приближаясь сам.

— Я хочу…  Много чего. — Молчание. — Разговаривать, и не только, ты права. Не вижу в этом ничего странного или противоестественного. Просто мне кажется, что я знаю тебя давно. Знаю, какая ты, Маша Ты умная, настырная, отзывчивая, добрая и знающая, чего хочешь.

— О…

— Невероятно красивая, — прошептал он последние слова и поднял её лицо пальцем за подбородок, заставляя смотреть в глаза.

Вокруг гудели машины, сновали туда-сюда люди, но для них словно никого не осталось в целом мире – только он и она. И  закатное солнце освещало пространство, которое было наполнено настоящим волшебством любви.

— Я тоже знаю тебя, — твёрдо заявила она, не сводя с него глаз. Она так много снов видела о нём.

Он вздрогнул от звука своего имени и его глаза стали цвета ночной зелени.

— Я знаю тебя, и это пугает.

— Чертовски, — согласился он, взъерошив волосы, а потом провел пальцами по её руке вниз, взяв в плен дрожащую ладошку. Её знобило от его близости — такой невозможной, такой нужной.

— Вот видишь, нам не стоит даже начинать... общение, хотя бы потому, что мы разные, — проговорила она, мягко пытаясь отнять руку, но он держал её крепко.

— Постой. Не спеши с выводами. Ты же чувствуешь... это? Жар в груди, дрожь в теле, ком в горле, и плакать хочется, — поморщился он, словно такие чувства были для ему неприятны или непривычны.