Ох, Мороз, Мороз...

 — Где ты спишь?

Внутренняя хозяйки что-то пискнула про интерьер спальни, который не менялся с того времени, как Инга была подростком — но ее никто не слушал. А скоро двоим в квартире стало вообще не до интерьеров.

***Место, на котором им предстоит заниматься любовью, снова узкое. Им снова на это плевать. Павел умудряется одновременно стаскивать одежду и с себя, и с Инги. Она ему помогает — но судя по его негромким порыкиваниям — больше мешает. И вот, наконец, из одежды у них на двоих остаются ее трусики и его часы.

— Помнишь… — обод часов холодит ее бедро, когда его рука опускается совсем низко. — Помнишь, я кое-что тебе обещал?

— Ч-ч-что? — голос слушается плохо, все ее существо сейчас там, где вот-вот окажутся его пальцы.

Павел не отвечает. Вместо ответа его палец ныряет под тонкий трикотаж. У нее сердце бьется комком в горле, у него — комом, но гораздо ниже. Не двигаются оба. И тут все же раздается его голос — низкий, хриплый.

— Ты такая влажная, девочка моя… Ты вся течешь. Ты так хочешь меня…"

"В голове что-то взрывается обжигающим фонтаном.

— Па-а-а-а-ш-ш-ш-а-а-а….

Сначала он гладит ее прямо через ткань. Едва не доводит сначала до разрядки, а потом до бешенства — когда отстраняется, чтобы все же снять трусики.

Но и их ее лишают. Стон разочарования, почти крик. Торопливая дорожка быстрых голодных поцелуев от запрокинутой шеи по груди, по животу — вниз. И тут она вздрагивает.

— Что ты делаешь?

— Я тебя целую.

И во всем мире остаются только его ласковые умелые губы и жадный наглый язык между ее ног.

Мир этот просуществовал недолго, он исчез, взорвался во вспышке бурного оргазма, который не шел ни в какое сравнение с тем, что не так давно организовывала Инга себе сама. А потом весь новый мир вошел в нее.

С громким стоном она притянула Павла к себе, прижимая плотнее, чтобы ближе, ближе, еще ближе, еще плотнее.

Он что-то спросил, но Инга лишь мотнула головой. Слышать и говорить она не могла.