Общество мертвых и исключительных

Собственная кожа пахла йодом и спиртом. Нос щипало от каждого вдоха. В горле свербело, и Эбель давилась кашлем, потому что знала: ей нельзя шуметь. В прошлый раз все закончилось плохо. Эбель не помнила, что было там, наверху, где светло. Но помнила боль, которую испытывала, когда нарушила правила этого места.

— Эй? — послышался шепот Реджиса.

Эбель испугалась и обернулась, но никого не увидела. Оно и понятно. Вокруг была беспросветная темень.

— Я помогу тебе выбраться, — опять сказал он, и Эбель потянулась в темноту руками, чтобы найти его.

Реджис засмеялся.

— Просто доверься мне, — сказал он. — И подожди немного.

Эбель не хотела ждать. Она хотела есть и пить. Она хотела согреться. Ей было одиноко и страшно.

— Не уходи, — попросила она его.

— Я не могу остаться, — сказал он.

— Прошу тебя, — по щекам потекли горячие слезы, — не бросай меня.

Секунда — и теплая рука коснулась плеча. Эбель дернулась, но, поняв, что это Реджис, быстро схватилась за него. Она впилась в него ногтями и притянула к себе, утыкаясь носом в пропахшую кровью шею.

— Отпусти меня, бунтарка, — сказал Реджис, когда Эбель обвила его талию своими руками.

— Нет.

— Отпусти.

Он неожиданно схватил ее за плечи и оттолкнул от себя.

"— Барнс! Проснись уже!

Эбель наконец открыла глаза. Реджис держал ее за кисти рук. Не касаясь кожи, придерживал через ткань кофты.

— Все? Проснулась? — На его лице читалось отвращение.

— Я?

— Уснула у меня на плече, да. И лезла обниматься.

Реджис небрежно отпустил ее руки и отряхнул свои, будто только что трогал что-то грязное. Эбель посмотрела на него снизу вверх и помотала головой.

— Приснится же такое… Фу… Мерзость… — шепнула она. — Нет бы Тимоти Шаламе, но этот…

Она попыталась отмахнуться от мыслей, что прижималась к Реджису и вздрагивала от его прикосновений, но внутри нее поселилась тревога.

Будто это был не сон. Будто все было взаправду.

Священник закончил воскресную службу; Эбель удачно проспала большую ее часть.

— Я хочу напомнить, что жду вас на покаянии, — указал отец Робинс на будку, в которой спал Ноа.