Нелюбимая

Нельзя ничего взять и вот так с ходу забыть, стереть, обвести черным маркером ненужное, отрезать и начать с чистого листа. Важно привыкнуть к тому, что может быть по-другому: без надрыва, тихой ненависти, душных липких ночей одиночества и полного, непроходимого непонимания. Это как выйти из темной комнаты в солнечный теплый день. Глаза слепит просто ужасно, нужно часто поморгать, прищуриться, прикрыв лоб ладошкой и лишь после этого ты привыкаешь к свету, теплу и начинаешь всем этим богатством наслаждаться.

Что-то подобное сейчас происходило между мной и Германом.

— Как провела день? — Герман смотрит на мои пальцы, что крепко сжимают букет. Знаю, что они как обычно испачканы в краске. Не получается у меня работать аккуратно, хотя несколько раз честно пыталась.

— Хорошо. Взглянешь? — я отодвинулась, чтобы муж увидел мою картину.

Он выпрямился и внимательно посмотрел на полотно. Взгляд сосредоточено скользнул вдоль очертаний деревьев, неба.

— У тебя талант, Арина, — серьезным тоном заявил Герман. — Я, конечно, мало смыслю в искусстве, но то, что твои картины как живые и дураку понятно. Это вид из окна спальни?

— Да.

— Для учебы или просто решила написать?

— Для учебы, но потом можно будет оставить себе.

— Если ты не возражаешь, то я бы хотел забрать ее к себе в кабинет, когда она будет готова.

— Хорошо, — немного ошарашенная таким желанием Германа, отвечаю и тут же вспоминаю о Ларисе. — Послушай, — я аккуратно отложила букет на туалетный столик и схватив влажную тряпку, всегда весящую на уголке мольберта, начала тереть выпачканные пальцы.

— Да? — Герман расстегнул пиджак и сел на край кровати.

— Я хотела поговорить по поводу Ларисы…

— Больше ее в нашей жизни не будет, — твердо заявляет Герман. — Я сделал большую глупость, приведя ее в дом, но отныне ты ничего про нее не услышишь.

— Дело не в этом, — я продолжила тереть свои пальцы тряпкой. С таким усердием я и кожу сотру. — Просто сегодня утром я застала ее в твоем кабинете. Лариса что-то искала на столе. Я подумала, что ты должен знать. Вроде бы она ничего не забрала, но всё же лучше перепроверить.

Герман нахмурился, провел пальцами по за день отросшей щетине, затем выпустил края белой рубашки из-за пояса брюк.

— Не волнуйся.