Не промахнись, снайпер!

— Высокий, здоровый, ну, как твой дружок. На войну забрали. Полгода ни слуху ни духу. Вот тебе и любовь.

Я сказал, что на фронте всякое случается, может, возможности написать нет, но Клава, повертев в руках бутылку с остатками самогона, озабоченно сообщила, что почти все выпито и она принесет сейчас еще бутылку.

— Я провожу, — свалив табурет, двинулся следом.

Ответа не последовало, и я, как теленок, поплелся за ней. Клава жила через дом. Хутор был пустой, только лаяли собаки, да в одном из дворов стоял, опираясь на плетень, столетний дед в меховой безрукавке и казачьем картузе с козырьком.

— Можешь не раскланиваться, — сказала женщина. — Тут вам не сильно рады. А некоторые ждут не дождутся германцев.

— И ты ждешь?

— Мне наплевать, что германцы, что красные армейцы. И ваши воруют, и те потащат, где плохо лежит.

— Чего ж меня к себе ведешь. Вдруг чего-нибудь украду.

— Ой, да ладно, — отмахнулась Клава. — Заходите, холодно на улице.

Горница была хорошо протоплена, на полу лежали коврики, сплетенные из разноцветных лоскутов. В большой рамке, висевшей на стене, смотрели со старых фотографий какие-то лица. Мужики в таких же картузах, как встретившийся дед, женщины в нарядных жакетах. Клава, достав бутыль, наполнила поллитровку, затем налила до краев два пузатых стаканчика. Достала с подоконника яблоко и разрезала его пополам.

— Ну, че ты на меня уставился? — слегка заплетающимся языком спросила она без всякого выражения.

— Могу и уйти. Выделываешься, как вошь на гребешке, — разозлившись, машинально повторил слова Вени Малышко, адресованные ППЖ капитана Ясковца. — Я тебя ничем не обидел, пришел в гости с другом. А ты плетешь, не знаешь что. Ладно, хлебай сама свой самогон.

Клава удивленно и уже с другим выражением посмотрела на меня. Я понял, что момент упускать нельзя, и обнял женщину. Охнув, она обвисла на руках, готовая опрокинуться. Я довел ее до кровати, но, пока раздевались, она едва окончательно не отбила у меня охоту заниматься любовью.

— У тебя вшей-то нет? — спросила Клава и нырнула под одеяло, сверкнув ослепительно белыми ягодицами.

— Нет, — бормотал я, выпутываясь из брюк и теплого белья.

Вот и получилась моя первая близость с женщиной. Я никак не мог оторваться от нее, и Клава, уже совсем другим голосом, говорила какие-то ласковые слова. Потом заснули, как убитые. Ангара разбудил обоих уже в темноте.

— Пора идти, пока не хватились.