Изобличитель. Кровь, золото, собака

Частенько в нашей жизни случается, что из разных уголков торчат хвосты, которые очень чувствительно сапогом притоптать можно. Больно притоптать… Стоит ли рисковать, судьбу испытывая?

Неплохо он их поддел, с уважением подумал Ахиллес. Казалось бы, в чем душа держится, а вот поди ж ты… За такими вот субъектами сплошь и рядом числится немало грешков. Практически все из них можно замазать взяткой мелкому начальству, но если найдется кто-то повыше, решивший по просьбе доброго приятеля Казимира Яновича кулаков прижать, к нему уже со взяткой не подступишься – еще и потому, цинично рассуждая в соответствии с российской действительностью, что у мироедов никаких денег не хватит, чтобы отбить атаку сверху…

Тот, что прежде молчал, поднял голову и глянул в глаза Казимиру словно бы даже с некоторой дерзостью.

Походило, что характером он потверже спутника.

– Ну, если уж так настаиваете, барин… – сказал он почтительно, но с ноткой той же дерзости. – Коли уж такая ваша барская воля, придется вам выложить горькую правдочку… Проˆклятая ваша землица, барин, Казимир Янович, о чем миру достоверно известно.

Ох, проˆклятая… Не то что в Красавке, а во всем уезде не найдете такого, кто б с ней связываться рискнул. С нечистой силой шутки плохи. Хорошо хоть, успели мы вовремя пшеничку продать, на ваших землях рощенную, а то бы, глядишь, и получился от нее какой вред… Матвей Капитанов вон продать успел только половину, может, оттого с ним такое и стряслось… – Он широко перекрестился. – Вот вам чистая правдочка с крестным знамением, и другой нету… Позвольте уж откланяться…

Он встал первым, следом торопливо вскочил второй, оба низко раскланялись и решительными шагами направились прочь с террасы.

Интересно, трезво и холодно подумал Ахиллес. Крайне интересно. Вновь всплывает тема нечистой силы – и такого накала, что не на шутку перепугала красавкинских хозяев жизни… И третий арендатор не просто умер – с ним что-то такое «стряслось». Очень интересно.

Дядя Казимир, словно враз потеряв остатки былой энергии, осел в кресле, лицо его стало тоскливым, безнадежным.

Протянув трясущуюся руку, он налил в чашку, где на донышке оставалось еще немного чая, чуть ли не до краев рома и выпил едва ли не залпом.

– Казимир Янович! – укоризненно вскрикнув, доктор Кравченко вскочил, кинулся к хозяину, взял его запястье, вынул часы и, с отрешенным видом склонив голову набок, стал слушать пульс. Его лицо утратило прежнее выражение угрюмой отрешенности.