Изобличитель. Кровь, золото, собака

А то ко мне идти – супружница непременно встрянет. Ничего не скажешь, умом востра, да все равно, лучше уж без нее. Помочь ничем не поможет, а в разговор непременно влезет…

Усевшись в комнате Ахиллеса на тот из стульев, что был менее шатким (второй однажды упал, когда корпулентный купец сделал слишком резкое движение), Митрофан Лукич вдруг спросил:

– Ахиллий Петрович, у вас коньячку или чего другого не найдется?

– Ну, разумеется, – сказал Ахиллес. – Я еще не весь ваш презент истребил… Что-то вы, Митрофан Лукич, посреди дня выпивать стали, чего я за вами раньше не замечал…

– От сюрпризов всё, – понурясь, признался купец.

Ахиллес крикнул Артамошку, и уже через пару минут появились и початая бутылка шустовского, и закуска. Вежливости ради Ахиллес налил и себе, но пить не торопился – как-то не тянуло после недавнего окаянства с Тимошиным.

Зато Митрофан Лукич свой лафитник опрокинул единым духом, налил второй, отправил и его по принадлежности – и только после этого сжевал ломтик белужьего бока.

– Случилось что-то? – с некоторым беспокойством спросил Ахиллес.

– Да уж случилось… Вы только не смейтесь, Ахиллий Петрович, но и я на старости лет по вашему примеру решил в сыщики податься.

– Что же тут смеяться, – сказал Ахиллес. – Дело, по-моему, вполне житейское. И по какой же надобности?

– Да все по той же… Очень уж мне хочется каналью эту, Качурина, прищучить все же.

– Совершенно не представляю, как его можно прищучить, – сказал Ахиллес. – Вот если бы мы тогда не удалились смущенно на цыпочках, а крикнули полицию, ему бы прямо грозила статья Уголовного уложения «О незаконном сожительстве». Правда, в этом случае мы бы девицу безнадежно скомпрометировали, и господин Истомин злился бы, я думаю, в первую очередь даже не на Качурина, а на нас…"

"– Да уж наверняка… И все равно, решил я за ним поглядеть – вдруг да сыщется нечто такое, из-за чего его можно будет за цугундер взять? Или просто, коли уж ничего другого не выходит, напакостить.