Наследник для авторитета

В этот момент малыш решает, что достаточно он поспал и ударяет меня с силой по ребрам, заставляя сгибаться пополам. Машина виляет, а затем останавливается. Тишина…

– Не двигаться! – в этот момент с криком, словно консервную банку, вскрывают наше логово.

От резкого сияния солнечных лучей прикрываю глаза, закрывая их ладонью. Кто-то быстро залетает внутрь фургона и приставляет ко лбу Гриши автомат. От яркого света я все еще не могу обрести точное зрение, но на секунду мне кажется, что бойцы незнакомые. И подступает страх…

– Девчонку грузите! – отдает приказ холодный беспристрастный мужской голос.

Мамочки…

Я привстаю до того, как ко мне прикасаются. Никогда не покажу ему больше страха. Но когда подхожу к выходу, меня сгребают в охапку и спускают на асфальт, будто пушинку.

– Добегалась? – рычит Шамиль, стискивая мое горло.

Я без страха во взгляде смотрю ему в глаза и показываю мимикой все то презрение и ненависть, что переполняют меня.

– Ты пожалеешь об этом глупом шаге, кукла, – говорит мне в лицо, да с таким видом, словно я букашка, которую он способен раздавить носком ботинка, – так и знал, что в твоей бестолковой голове нет ни капли мозгов.

– Не смей ее оскорблять! – не выдерживает и кричит сзади Гриша.

А затем тут же охает, будто его ударили, причем не жалея сил. Пытаюсь отцепить от себя стальные мужские руки, чтобы обернуться, но меня держат в тисках, не позволяя сделать ни единого движения без позволения хозяина этих рук.

– Заткни пасть! – не остается в долгу Галаев, а затем кивает своим бойцам, – оставьте его мне, пусть пока посидит внутри.

Затем мужчина смотрит на меня. Я же из-за страха и стука своего сердца не слышу, что он мне говорит, могу только чувствовать, как все вокруг приходит в движение. Как меня обдувает порывом ветра, когда закрывают дверцы фургона, как взметается пыль под ногами, когда машина заводится и отъезжает.

– Нет, нет! – в панике кричу и тянусь ногтями к лицу своего похитителя, – куда вы его везете?

В моем голосе и внутри меня неподдельный ужас неотвратимого, тисками обхвативший сердце и не позволяющий мне здраво мыслить.

"– Твой Гриша, – выплевывает сквозь зубы, – покусился на то, что принадлежит мне, а за это нужно платить, девочка.

– Ничего твоего здесь нет! – кричу, бью его по плечам, обороты набирает истерика.

– Ошибаешься, – отпускает мое горло и говорит уже спокойно, – ты принадлежишь мне, и ребенок в тебе также принадлежит мне, кукла.