Можно тебя навсегда

Я вызываю врачей, а ты пока одевайся, ладно?

– Ла-а-адно, – голосок Крош звучал странно.

«Как он должен звучать?» – одёрнул себя Богдан. Из неё готовится выйти человек! Живой, мать твою, человек! С руками, ногами, головой, всем, что полагается младенцу. Прямо из живого человека – живой человек!

Оделся, пока разговаривал с диспетчером. Монотонный женский голос спрашивал адрес, фамилию, имя, отчество, возраст роженицы."

"– Девушка, можно поторопиться? – рыкнул в трубку, глядя на бледную Женю, сидящую в той же неестественной позе, с крупной испариной на лбу, груди, отчаянно цокотавшую зубами.

Женя показала два пальца и снова натянулась, издала неясный звук, следом закричала, хватаясь за край сорочки, подушки, журнала, попавшего под руку.

– Две минуты? – не поверил своим глазам Богдан. Ответить Крош не смогла, он повторил диспетчеру: – Две минуты.

Услышал, что бригада выехала, отбросил телефон в сторону.

Пошевелиться Крош могла только между схватками, соображала тоже между ними. С трудом картина становилась ясна. После ужина почувствовала недомогание, к ночи начались лёгкие схватки, которые, впрочем, быстро прошли. Проснулась Женя от тошноты. Несколько раз вырвало, следом прослабило, не успела подумать об отравлении, как началось… это.

Стремительно, почти безостановочно, но терпимо до последних десяти минут, когда проснулся Богдан. Она хотела позвонить ему – дойти бы не смогла, – но как назло, телефон остался  в кухне… Оставалось пережидать, в надежде, что станет легче, и она сможет выбраться из комнаты.

Крош с трудом соображала, тяжело дышала между почти беспрерывными схватками и несла пугающие вещи.

– Я умру, – заявила Женя. – Точно умру, – слёзы катились градом по пунцовым щекам. – Надо было оставаться в роддоме, а сейчас я умру.

– Не умрёшь. Сына родишь. Крепкого, рыжего, как ты.

– Там, – Богдан не понял, куда показала скрюченная женская кисть.

– Конечно, – согласился он, сообразив, что Крош в почти бессознательном состоянии ждёт ответа. Спорить смысла не видел. Если прямо сейчас необходима уверенность в том, что ребёнок не попадёт в детский дом, Богдан кивал и соглашался. – Сам заберу, – добавил для пущей уверенности, кинув взгляд на часы.