Можно тебя навсегда

И не почувствовал ничего кроме глухого, как хроническая непреходящая боль, принятия.

Принятия, запоздалого, как электричка после полуночи, которую ждали засветло. Запоздалого, и всё-таки необходимого.

Крош тем временем вытирала слёзы со щёк, всхлипывала, смотрела с такой говорящей, очевидной жалостью на Богдана, что хотелось взвыть, как оголодавший волк на луну – пронзительно, страшно, предупреждающе.

– Не надо, – глухо произнёс он.

– Что не надо? – Женька всхлипнула, кончик носа некрасиво покраснел, она вдруг подскочила, выхватила Тёмыча из рук Богдана, как от прокажённого, вцепилась в сынишку, стиснула, начала покачивать, целовать макушку с рыжими волосками, пухлые щёки, нос-кнопку.

– Жалеть меня не надо, – отрывисто, как ворон, каркнул Богдан. «Жа-леть ме-ня не на-до».

– Я не могу, – неслось в спину Богдану, быстро шагающему к машине. – Не могу! – Крош умудрилась обогнать его, встать перед лицом, перегораживая путь. Он почему-то уставился на её ноги в спортивных босоножках.

– Я не тебя жалею, а дочку твою, – прошептала Женя. – Она маленькая совсем была, на тебя похожа. Жену твою жалею. Молодая, такая красивая! Ей, наверное, всё-таки повезло, что с девочкой своей ушла… Потому что, – она крепко прижала сына к себе, тот надул щёки, готовясь дать отпор единственным доступным способом – плачем. – Потому что лучше вообще не жить после такого! Всё это несправедливо, такого не должно происходить. Дети не должны умирать! Никогда-никогда-никогда! Ты говоришь «не жалей», а как? Как не жалеть? Смотришь передачи про больных деток и каждого, каждого жалеешь! Или новости про крушения, техногенные аварии, катаклизмы всякие… Люди гибнут, среди них дети.

Богдан молчал, не зная, что ответить на тираду Крош. Слишком долгий день, слишком пронзительный.

– Тебя мне тоже жалко, – Крош виновато опустила голову.

– Женя… – он запнулся, не знал, что ответить, слова крутились, но всё не те, пустые, никчёмные, ни о чём не говорящие.

– Я люблю тебя, – выпалила Крош и уставилась на Богдана. С таким лицом люди в прорубь ныряют. Навсегда.

– Жалость – это не любовь, Крош.

– Любовь… – Женька отвернулась, уставилась на исполинские кедры.