Мотылек

Во двор удается заглянуть только через решетку в конце прохода, разделяющего два ряда подвесных коек. С Руаяля на Сен-Жозеф прислали подкрепление. Прием новых пересыльных на острове прекратился – чтоб ни одного со стороны! В корпусах ни одного араба-надсмотрщика. Все взаперти. Время от времени приходится наблюдать, как ведут в карцер голого человека, но уже без угроз и побоев. Багры частенько заглядывают в общую камеру через боковые окна. Стражники у двери не позволяют себе расслабиться – ни присядут, ни прислонят к стене винтовки.

Мы решили сыграть в покер, разбившись на небольшие группы по пять человек – потихоньку, не собирая толпы и без шума. Маркетти взял скрипку и принялся за сонату Бетховена.

– Хватит пиликать: у нас, надзирателей, траур.

Сложилась донельзя необычная напряженность не только в корпусе, но и во всем лагере. Ни кофе, ни супа. Хлебная пайка утром, тушеная говядина в полдень, тушеная говядина вечером – банка на четверых. Поскольку наш корпус избежал разрушительного шмона, то у нас нашелся и кофе, и было кое-что из продуктов: масло сливочное и растительное, мука и прочее.

– Приятель, если ты хочешь, чтобы огонь погас, будь ласков, приди и сделай это сам.

В ответ последовало несколько выстрелов в окно, разметавших и жаровню, и кофе.

Одна пуля угодила Нистону в ногу. Состояние крайнего напряжения и нервозности мгновенно переросло в панику. Мы со страху побросались на пол, думая, что нас собираются всех перестрелять. В тот день начальником караула оказался все тот же Филиссари. Он ворвался к нам, злой, как фурия, в сопровождении четверых надзирателей.

– Я вас не понимаю. Я вас не понимаю.

Мы снова разбрелись по своим углам и подвесным койкам. Нога Нистона кровоточила.

– Не говорите, что я ранен, – просил Нистон. – Меня могут вывести и там прикончат.

Филиссари прошелся по проходу камеры и остановился у прутьев решетки рядом с Маркетти.