Монашка и дракон

Он засмеялся и, показывая, что разговор окончен, двинулся наверх:

— Для него это оказалось большим потрясением, — сказал он, все еще посмеиваясь.

— А если не выучит? — я догоняла его, перескакивая через ступеньки.

— Прикажу пороть, чтобы улучшить ему память.

— Но это жестоко!

— Ах да, я и забыл, — дракон стремительно обернулся.

Не успев остановиться, я налетела на него. Налетела и отшатнулась, наступив на подол. Я непременно упала бы, но дракон удержал, обхватив меня за талию. Теперь мы стояли совсем рядом, я чувствовала его дыхание на своей щеке, и близко-близко были черные глаза — дикие, блестящие, полные первозданного восторга и животного безумия.

— Я и забыл, — дракон говорил тихо, с присвистом, заставив меня оцепенеть от нахлынувшего ужаса, — проявляйте милосердие… Так сказала пророчица Виенн? Ты уже и святое Писание меняешь на свое усмотрение?

Я попыталась освободиться, забившись в его руках, но добилась только, что дракон притиснул меня к стене, дыша тяжело и почти склонив голову мне на плечо — будто собирался укусить в шею.

— Но и вы изменили Правду короля по своему усмотрению, — еле выдохнула я, делая огромное усилие, чтобы не закрыть глаза от страха.

Нет, я испугалась вовсе не того, что милорд Гидеон превратится в змею и укусит меня. Я испугалась той страшной, тяжелой силы, которая снова плеснула от него волной, как в тот раз, когда я читала Песню Песней.

— Пусть это и называется Правдой короля Рихтера, — сказал дракон, прижимаясь ко мне все сильнее, — но в Гранд-Мелюз есть один закон. Мой. И ты подчинишься ему.

Подчиниться драконовым законам? О чем он говорил сейчас? О библиотеке? Или совсем об ином?..

Тут губы его коснулись моей щеки — они казались прохладными, но я поняла, что это я распалена, и это мое лицо пылает, как в огне.

— Я подчинюсь любому вашему желанию, милорд, — произнесла я, и голос мой дрогнул, — если оно не противно небесам.

Он отпустил меня так резко, что я чуть не упала, оказавшись свободной.

— Вот и хорошо, займешься библиотекой, — произнес дракон уже обычным голосом и в одно мгновение преодолел лестницу. — И больше ничего не хочу слышать.