Мой неласковый Монстр

Сулейман вышел из машины, вытащил Сурию из фургона и закрыл дверь. Как я ни старался, открыть ее не смог, а после я услышал приглушенные звуки. Это была Сурия. Она сначала пищала, потом кричала, а после просто начала выть.

Водитель Кемаль и Анхар, который был в фургоне, вышли курить, но охранника с пистолетом я не видел.

Минут через десять Сулейман вернул Сурию в фургон. В разорванной одежде и с разбитым носом, красными искусанными губами. Она и правда больше не истерила, а просто крупно дрожала и была вся в крови.

— Кто-то еще хочет поплакать, детки? — пробасил Сулейман, потирая черную густую бороду и окидывая нас всех диким взглядом. Я его не понял, но мы все замолчали, точно перепуганные щенки. Я сцепил руки в кулаки от злости и осознания, что сбежать будет сложнее. Они сильнее меня, я слишком маленький и слабый. Я не смогу справиться ни с одним из них, и главное: они нас не ценили. Ну, не больше, чем товар. Тогда же понял, что такое товар. Товаром были я и все эти дети.

Эти твари ехали через границы, ничего не боясь, и никто ни разу наш фургон не проверял. Уже позже я узнаю, что их проводили. Это все было договорено, они называли это «золотой дорогой».

Мы продолжили ехать, Сурия всю ночь тихо скулила. Утром я отдал ей свой кусок сухаря с водой, который нам выдали, но она не взяла. Охранники запретили к ней прикасаться и хоть как-то ей помогать. Сурия мелко подрагивала, я укрыл ее куском какой-то ткани, которую нашел в углу фургона.

К полудню эта девочка притихла. Я подумал, она спит, и она правда уже спала. Мертвенным вечным сном. Сурия умерла. Под ней осталась огромная лужа крови. Это он с ней сделал. Этот шакал. Сулейман.

Потом они долго ругались, Кемаль отчитывал Сулеймана, но в конечном итоге Сурию они оставили на обочине и просто продолжили путь. На дно фургона они бросили какую-то тряпку, чтобы прикрыть ею кровь.

Я заплакал тогда от страха, меня стошнило от отвращения.

Тогда я был восприимчивым десятилетним ребенком, от которого впоследствии система не оставит ничего.

Ни жалости, ни страха, ни даже брезгливости. Они затрут мне не только память, но и выкроят из меня то, что хотели видеть перед собой.

Мы должны были сдохнуть по пути, потому что ехали без остановки почти семь суток, но все же большинство из нас выжило.